И только теперь странное предчувствие кольнуло душу Тегоана, вырывая из обретенного ощущения знакомого уюта. Все было как всегда. Все: пироги Эльмини и игры детей в саду, шум улицы и плеск воды, стук капели по широким откосам у окон, ругань извозчиков из-за моста на Малую Столярку…
Только вот что-то между ним и Марси потускнело и померкло, словно отдалив их друг от друга, невидимой, тонкой, но прочной стеной. И понимать это было как никогда больно. Возможно, причину следовало искать в работе Тегоана на ленд-лорда. Самому художнику порой было невыносимо осознавать глубину своего падения, и он предпочитал не думать, что еще придется ему сделать прежде, чем он сможет уйти от ленд-лорда с чистой совестью.
Хотя ни чистой совести, ни возможности уйти ему почти наверняка не оставят, горько подумал Тегги. Он уже увяз по уши в круговерти порока и грязных делишек Гиссамина.
***
Впрочем, то, что проворачивали посетители в доме цветов ленд-лорда, никак нельзя было именовать «делишками». Это были дела самые серьезные, знание о сути которых могло легко оказаться роковым для случайного свидетеля. За пять последующих дней, что Тегоан провел, рисуя одну за другой куртизанок Гиссамина, натурщицы для своей задумки он так и не нашел.
Зато основательно напивался каждый вечер, а от количества употребленного дурмана у него так кружилась голова, что домой всякий раз он возвращался с трудом, а с утра клялся, что это был последний раз, когда порок брал над ним верх.
Возможно, одной из причин тяжелого состояния была прекрасная привратница под вуалью, которую он встречал лишь изредка в коридорах дома цветов. Что она была? Видение, бред воспаленного рассудка, живая мечта, сокрытая женственность? Речь ее отличалась от разговора местных девиц легкого поведения, походка, ее поведение — все выдавало женщину другой породы.
И оттого ли, что она вся всегда был закутана с ног до головы, Тегги не мог не думать о том, что же она скрывает за своими сплошными покрывалами. Воображение рисовало ее лицо то прекрасным, то почти уродливым, но всякая следующая встреча разбивала фантазии вдребезги. Любая фантазия разбивалась рядом с ее бесшумными появлениями в коридорах дома цветов, едва уловимому запаху кедрового масла или масла апельсина, которые она часто использовала вместо духов, и едва уловимой усмешке за ее вуалью.
А ради пикировок с ней и звука ее голоса Тегоан готов был бы даже вернуться на военную службу и терпеть и страшные окрики командиров, и занудливые проповеди священства.
К тому же, она его мастерство оценила. Пусть даже ни разу не произнесла вслух слов одобрения, но часто, очень часто он чувствовал на себе во время работы ее пристальный взгляд со спины и вопреки обыкновению, это отчего-то грело.
— Госпожа понимает в живописи? — бросил он через плечо, ощутив ее присутствие в очередной раз, — не спешите покидать меня, прекрасная леди. Вам нравится этот этюд?
— Углем получается неплохо. Достаточно четкое изображение порока, — негромко, но внятно ответила она, и на Тегоана легко повеяло ароматами монарды и герберы, когда она скользнувшей тенью нарисовалась внезапно перед его мольбертом.
Тегги бросил мимолетный взгляд на нее и решительно скомкал начатый этюд, эффектно сорвав его и отбросив за спину.
— Вы порезали два пальца. Это качественная бумага, вы не привыкли к ней, — заметила тут же собеседница вслух и уже собралась было уходить, когда Тегги сделал шаг вперед:
— Не двигайтесь, Бога ради. Вы и никто иная… стойте, где стоите.
— Полно вам. Я велю прислужнице-камуре принести вам черных занавесок, замотайте в нее любую из наших девиц.
— Замрите на месте, прошу…
— Только из снисхождения к материальным затратам. Ваш мольберт оплачен нашим заведением, как и бумага, а угли, полагаю, доставили напрямую из того угла ада, что вас ожидает…
Тегоан раскрошил уголек в руке:
— Послушайте, я сдаюсь, вы меня победили, я повержен и пал, моля о пощаде и мочась от страха перед загробным судом. Кто вы, миледи?
— Не уверена, что меня следует так называть.
— Как же вас зовут, госпожа-невидимка?
— Оставьте свои манеры куртизанкам, Эдель Тегоан. Я — внебрачная дочь лорда Гиссы Амина-старшего. Несса Брия.
— Ленд-лорда Гиссамина? — пробормотал Тегоан.
— Да. Кажется, на хине это так и произносится. Отец умер десять лет назад от иберской горячки, и я перешла с остальной семьей в дом моего дяди. В белом городе есть титул «леди-бастард»?
— Нет. На востоке нет разницы между детьми, если их признал один из родителей или его семья.
— Я живу лучше и свободнее его законных детей. Его имя защищает эти стены, а стены защищают меня.
— Леди, которая была воспитана в борделе? — Тегоан ухмыльнулся, — откуда в вас эта скромность в одежде и поведении, неужели зов крови? Столь противоречиво.
— Леди в доме цветов остается собой, — мягко возразила леди-бастард ему, придерживаяя кончиками пальцев вуаль изнутри, — а я слишком хорошо знакома с нравами этих заведений, чтобы представлять настоящую цену того, что здесь продается.
