— Я хотел видеть правду. Я дал вам простую задачу — распутную шлюху, раздвигавшую ноги с тех пор, как она научилась складно читать, а вы приносите мне дешевые копии «Леди Мары» для бедных, — резко оборвал Гиссамин, — я ошибся в вас, Тегоан Эдель, ошибся в том, что искусство для вас ценнее всего прочего в жизни. Очевидно, вам нужна плеть, как Фейде, а одного огня вдали не хватит для того, чтобы вы шли в нужном направлении. Единственная плеть в моих руках — ваш пустой кошелек, но мне казалось, этого достаточно.
Перед Тегги вихрем пронеслись все картины из самого недавнего прошлого: Будза, угрожающий отрубить пальцы, «Розочки» и их смрад, дешевое пойло в кабаках, не одного пропойцу сгубившее.
— Так что же вы хотите видеть? — Тегоану слова дались нелегко. Гиссамин отвернулся.
— Правду. Я отправлю эту продажную тварь доставлять удовольствие тем, на кого вы мне укажете, такими способами, какими они это захотят сделать. Все, чего я хочу от вас — это картины.
— Заложенные земли, бордели, запрещенное искусство… чем еще торгует ваш дом?
В мгновение ока Гиссамин оказался с Тегоаном лицом к лицу. Ноздри его едва заметно раздулись, густые брови сошлись на переносице, придавая его худому лицу еще более грозный вид. В глубоких серых глазах затаилась угроза.
— Я не советую вам задавать лишние вопросы, Эдель.
— Правда невозможна без вопросов, — не сдался угрозе лорда Тегги.
Непроницаемое лицо Гиссамина искривила короткая усмешка. Он ступил назад и небрежно стряхнул с рукавов воображаемую пыль.
— Некоторые из ответов могут стоить жизни нам обоим. Подумайте еще раз прежде, чем будете задавать их.
— Тогда у меня всего один. Почему именно ойяр Фейдилас?
Гиссамин внезапно расхохотался.
— Вы положительно исключительны, мастер Тегоан. Я торговец, не забывайте. Я лишь предположил, что наиболее дорогая из моих куртизанок впечатлит вас достаточно, чтобы вы писали. Я, выходит, ошибся?
— Она пуста. Нет… искры, — Тегги недолго боролся с собой. Ленд-лорд безразлично отмахнулся.
— Возьмите любую другую. Возьмите двоих, троих. Любых. Я хочу видеть то, чего еще не видел. Хочу смотреть снова и снова. Мне плевать, что и как вы сделаете с ними. Но я хочу мои шесть картин. «Пиратскую», так и быть, оставлю себе. Остальные можете продать, подарить, выбросить или вытирать об них ноги — мне все равно.
***
На одном из многочисленных мостов через каналы Нэреина Тегоан задержался, несмотря на темноту и достаточно сырой вечер. От влаги волосы пушились еще сильнее, чем обычно, лезли в лицо, руки зябли, но ему жизненно необходимо было побыть одному наедине с любимым городом.
Особенно сейчас, когда в нем внезапно стало так неуютно.
Переселенцы на запад никогда не отчаивались. Им всегда хотелось большего, они искали возможность для построения нового общества. Многочисленные вольные города и окрестности всегда привлекали тех, кто по каким-то причинам не нашел себе места в Предгорье и не пожелал уйти на восток в Черноземье или на запад в Приморье.
Разросшийся до целого народа клан Эдель когда-то облюбовал вольные города вдоль Велды, и Тегоан никогда не представлял себе жизни вдали от родных заливных лугов, живописных холмистых просторов и лиственных влажных лесов.
И все же, в шестнадцать оказавшись в Нэреине-на-Велде, он забыл и луга, и леса, раз и навсегда влюбившись в тесные улочки, мощенные серым камнем, кованные решетки мостов, разбитые лодки понтонных переправ.
Постояв на мосту немного и окончательно продрогнув, Тегоан завернулся в куртку и побрел в сторону своего логова у Толстяка. На Колёсной улице царило привычное оживление, бойко шла торговля, где-то весело фальшивила скрипка, в лужах дробились огни жилых этажей, в переулках кто-то дрался, играл в карты и поджидал выпивох, чтобы обчистить.
На душе у Тегоана было погано.
Наконец, он свернул с Колёсной на менее многолюдную Лудильную, ненамеренно изменив свой привычный маршрут — хотелось оттянуть неизбежное возвращение в промозглую каморку в мансарде.
«Он говорит, что ни у кого нет храбрости говорить и писать правду, — рассуждал Тегоан, погруженный в свои невеслые думы, — что хочет изображений жизни. Но почему же, когда он говорит о жизни, он имеет в виду ее грязь? Никто не хочет всей полноты: свет и тень, белизну и чернила, все видят лишь крайности и отказываются смотреть на мир, каков он есть, не придумывая заранее, что именно хотят увидеть». Ленд-лорд Гиссамин торговал развратом, так чем же еще мог Тегоан его удивить? Пресыщенный разум становится нечувствителен к привычному блуду…
— Поберегись, поберегись! — весело раздалось откуда-то сверху, и Тегоан едва успел отскочить, когда почти под ноги ему был опрокинут чей-то ночной горшок. Днем городские дозорные как-то противились такому даже в бедных кварталах, но с наступлением ночи за чистотой никто не следил. Ругнувшись, Тегги перешел на другую сторону улицы, как будто это могло его спасти.
Дорогу ему внезапно перегородила тачка, из которой торчали чьи-то ноги. Толкавший ее пробурчал что-то недружелюбное.
