Два дюжих оборотня с самыми отталкивающими лицами — клочковатые бороды, хмурые брови, у одного не хватает куска уха, у другого — глаза, — загораживали собой торговца дурманом.
— Тегги, что же ты сразу кидаться, мы же друзья, давай не ссориться, давай мирно… — ныл тот.
— Давай, — разбитая губа была малым злом, а вспыльчивый свой характер Тегоан мог и обуздать перед угрозой быть избитым до полусмерти, — так что там ты говорил о «Березках»?
— Зачем тебе березовые трутовики, ты совсем не по этой части, Тегги, — забормотал пришиблено Вайза, запуская руки за пазуху изодранной шубейки, — попробуй, вот, смотри, это «Чайный Остров», ты оценишь, трубка с собой? Может, тебе скрутить? — он заботливо извлек ловкими пальцами горстку крупных зеленых с фиолетовыми прожилками цветков на тряпицу, что держал в руке.
Взамен в ладонь ему перекочевала золотая монета. Вайза вылупился на нее, оскалившись в улыбке и обнажив явный недостаток передних зубов. Его телохранители даже не шелохнулись.
— Тегги, дружочек, родной, ты не обидься только на дурака Вайзу, давай тебе личико умоем, добро не рассыпь, может, тебя проводить?
…Через полчаса Тегоан обнаружил себя у «Розочек». Перед глазами плыл дружелюбный мир, из-под ног уходила улица — очень сложно было найти ступеньки, еще сложнее — подняться по ним. Матрона встретила его визгливым возмущением, из которого он уловил только, что прилично должен заведению. Еще несколько монет отправились по назначению.
— Яри не может сегодня работать. Она…
Все сливалось в сплошной бессмысленный гул, из которых слух отличал лишь пьяненькую скрипку, фальшивящую флейту да гомон оживленных шлюх и их клиентов. Дальше было что-то вовсе невообразимое: стены, пол и потолок почему-то ополчились против художника, то и дело встречаясь с его разбитой губой, потом с носом и подбородком, не говоря о ребрах и плечах.
Тегги не вспомнил, как именно оказался перед раздвижной дверью в комнату, которую Ярида делила с двумя соседками. Живо представил себе ее — потасканную, уставшую, неумело симулирующую удовольствие — и едва не зарыдал от непонятного приступа жалости к ней, себе, ко всему миру. И все же Тегоан вошел к ней, повинуясь тому привычному течению, в котором раз за разом бессильно тонул.
— Милый! — услышал он ласковый голос, и его закрутило в водовороте прикосновений и объятий.
========== Интерполяция… ==========
Лик женщины, но строже, совершенней
Природы изваяло мастерство.
По женски ты красив, но чужд измене,
Царь и царица сердца моего.
Твой нежный взор лишен игры лукавой,
Но золотит сияньем все вокруг.
Он мужествен и властью величавой
Друзей пленяет и разит подруг.
Тебя природа женщиною милой
Задумала, но, страстью пленена,
Она меня с тобою разлучила,
А женщин осчастливила она.
Пусть будет так. Но вот мое условье:
Люби меня, а их — дари любовью.
В. Шекспир
Напряжение в Нэреине достигло предела. Королева дохаживала в далеком Элдойре последние недели беременности, налоги по-прежнему росли день ото дня, военный поход на далеком востоке был опять прерван, а в город вот-вот могла войти оторванная от грабежа далеких Пустошей оголодавшая и порядком одичавшая армия госпожи Туригутты.
Старейшины кланов, казалось, ослепли и оглохли, предпочитая отсиживаться по предместьям города. Военная знать вообще не переживала за себя и свои имения — гарнизон оставался неприступен, Школа Воинов тем более, а большего никто из воинов не желал.
Лишь богатые землевладельцы пребывали в панике, ведь вошедшая армия — чья угодно, включая собственно королевскую — угрожала разорить их владения подчистую, лишить прибыли на два-три года, и это если повезет. В худшем случае малограмотное население вполне могло строптиво устроить пришельцам партизанскую войну. Что никогда не заканчивалось хорошо — для самих крестьян, конечно.
Возможно, занятость ленд-лорда Гиссамина сложной ситуацией в Нэреине-на-Велде отвлекла его от собственного культурного просвещения, и он забыл о своем живописце-протеже. На четыре дня.
На заре пятого Тегоан Эдель, пытаясь подняться на ноги из лужи собственной рвоты в каком-то грязном углу «Розочек», медленно приходил в себя. Процесс этот был долгим, занимал вот уже часа четыре, и никак не обещал закончиться.
«Главное — чтобы я не заразился за эти четыре дня. Это самое главное». Но он уже знал, что вшей успел подхватить точно: в паху немилосердно чесалось и свербело.
Немного подождав и постаравшись отрешиться от собственного более чем плачевного положения, Тегги потянулся. Тут же закололо под ребрами справа. Вскоре добавилась резь в желудке, и остатки последних возлияний оказались присоединены ко всем прочим извержениям на полу.
Тегоан уткнулся немилосердно гудящей головой в скрещенные руки и пытался дышать. Получалось через раз.
«Я найду Вайзу и выпущу ему всю его гнилую требуху, клянусь, Боже, зачем, ну зачем я снова так вляпался?».
