Кое-какие обрывки эпизодами то и дело всплывали в памяти. Слезы отчаяния, галлюцинации, чувство постоянной слежки, покатый бок толстой проститутки под рукой в попытке забыть другое ощущение — волнующее прикосновение мужской руки в графитном порошке к своему лицу, к телу. Случайное, быть может, прикосновение.
Просто друг хотел ему помочь, разве есть в этом что-то еще? Вопрос, «есть ли?» терзал ничуть не меньше, чем другой: «когда я успел сотворить нечто столь дивное, что не помню ни черта, не то что набросков — но даже то, как разводил краски?».
Кисть в руке уже очень давно воспринималась, как естественное ее продолжение. Должно быть, потому и не запомнилась. Тегги смотрел на то, что видел, и боялся своего подсознания, вырвавшегося под воздействем наркотиков и алкоголя из-под контроля рассудка.
Ленд-лорд мог быть, несомненно, доволен.
— Когда мне принесли это из одного окраинного борделя, я, признаться, нимало не удивился, — сообщил Гиссамин, усаживаясь за свой стол, — есть то, что иначе из себя не вытащишь.
— Почему вы не стали художником, господин? — хрипло пробормотал Тегоан. Ленд-лорд развел руками:
— Не всем дано. Я, как вы изволите видеть, стал землевладельцем и торговцем.
— Советником Старейшин кланов, Старшин города, Ассоциации глав торговых перевозок…
-…и еще у меня есть два судна, которые я сдаю в аренду. Это не секрет, но мне приятно, что вы интересовались, Эдель.
Он принялся выписывать чек. Глядя на впалые щеки, орлиный нос и по-утреннему распущенные длинные волосы, Тегги впервые отметил, что Гиссамин носит в острых ушах серьги. Среди суламитов это было делом обыденным. Но, в отличие от простонародья, Гиссамин к излишеству украшений точно склонен не был.
Вокруг царила простота и минимализм. Кроме письменного стола и высокой тахты в кабинете не было ничего. Дорогие темно-серые бархатные шторы чуть скрывали вид на Нэреин — удачный, возможно, один из лучших видов, который встречался Тегоану. Над далекой Велдой галдели чайки.
Тегоан встрепенулся, получив в руку чек. Посмотрел на картину. На бумагу в руке. Снова на картину.
Брат-близнец, долженствующий победить, был прижат своим злодеем-соперником к земле. Злодей торжествовал. Злодей уже готов был праздновать победу — и над той отчаявшейся девушкой, что прижимала к губам руки, бросаясь перед ним на колени. И ни она, ни он не видели, что почти поверженный «добрый» брат сжимает в левой руке суламитский кинжал.
— «Страсть побеждала рассудок», — процитировал Гиссамин стихи всем известного поэта, — что ж, у рассудка с собой всегда запасной клинок. Такова реальность.
— Я не этого хотел…
— Но вы сделали, Тегоан! Вы сделали. Вот это можно смело выставить на всеобщее обозрение. Никто слова не посмеет сказать, что ваш Рассудок слишком подл — да еще и обнажен при этом, а девушка — это ведь Совесть? — похожа на шлюху и одета так же.
Тегги с ужасом заметил в волосах Совести сиреневую ленту. И как его угораздило?..
— Что ж, еще одну картину я готов подождать. Хотя, конечно, ограничивать вас одной, или двумя, или тремя не могу и не стану, — Гиссамин поднялся из-за стола, — переведите дух. Кстати, если вы нуждаетесь в охране, могу предложить вам оставить Нижние улицы — там в последнее время небезопасно. Поселяйтесь где-нибудь повыше.
— Спасибо, не нуждаюсь, — просипел Тегоан в ответ, уже точно зная, что именно в срочной эвакуации из мансарды и нуждается, и жить ему в ближайшие недели две придется где-то еще.
***
Беспорядки разгорались то тут, то там. Сложно сказать, когда одиночные бунты слились в один, и из-за чего все началось. После заката солнца начинались поджоги, грабежи, горожане объединялись для защиты от мародеров с соседних улиц или предместий. Артели выставляли все большее число вооруженных ребят, разговоры у которых делались с каждой следующей ночью все короче.
Землевладельцы по одному разорялись — крестьяне бунтовали ничуть не меньше. Улицы верхнего города ощетинились десятками вооруженных отрядов из фамилий знатных жителей.
На Нижних Улицах, особенно у портов и рынков, бросил наблюдать за порядком даже Дозор, ограничиваясь рейдами с целью напугать всех подряд. Надписи на стенах приобрели оттенок прямого подстрекательства к смуте. Те же лозунги выкрикивали и на рынках отдельные молодчики, которых уже никто не останавливал.
— Нэреин-на-Велде вольный город! — то там, то здесь можно было слышать, — нам не нужны храмовники и их грабительские поборы! Мы свободные горожане, равные во всем! Долой продажных землевладельцев, трусов, крыс Элдойра!
А храмовники, утверждая свою власть, в ответ проходили с самыми жестокими вылазками по кабакам, лавкам и увеселительным заведениям ни в чем не повинных хозяев, далеких от желания бунтовать. Двух или трех ведьм утопили в Велде под всеобщее ликование и смех, но потом стало не до веселья, когда за осквернение стен храма повесили пьянчугу-воина, не в ту сторону ночью помочившегося.
— Обидно, но предсказуемо, — высказался Юстиан, — боюсь, вам, ребятам, теперь туго придется. Смотрите, что малюете.
