В неизбежной компании Яриды.
***
Четыре дня Тегоан напряженно работал. Четыре чертовых дня он провел в «Розочках», безуспешно пытаясь вызвать в мрачнеющем разуме хоть какую-то вспышку вдохновения при помощи одной потасканной шлюхи с нужным оттенком кожи и принимаемых ею «ненарочитых» поз. Позы были одна другой непристойнее, к тому же, проститутка постоянно отвлекалась на посетителей и возвращалась к нему потной, уставшей и с недвусмысленной белесой влажностью между ног.
Королева из нее не получилась бы даже у самого талантливого портретиста с богатым воображением. Грифельные наброски отправлялись в печь один за другим. Ярида, созерцающая труды своего кумира с ревнивым вниманием, тем сильнее мешала, чем больше Тегоан старался поймать хотя бы отдаленно подобие искры жизни в том, что пытался изобразить.
Вечером пятого дня своей новой жизни Тегоан не смог пройти мимо любимого трактира — через три улицы от «Розочек». Там его вновь обнаружил Мартсуэль. Тегги отсалютовал приятелю стаканом.
— Пьешь? — неодобрительно покосился на стол Марси.
— Вишневая. Почти не пьянит.
Марси принюхался:
— Развели водой. Ты взял заказ Согвиэля?
— И уже предвкушаю провал, — Тегоан опрокинул еще стакан и поморщился, — у меня так кишки крутит, ты мог бы знать…
— Голод — плохой друг.
— После «Триумфа» мне уже никогда и ничего не закажут.
Марси пожал плечами. Только ленивый не упрекал Тегоана в излишнем реализме и даже покушении на устои государственности за его « Триумф белого воинства».
Героическая предыстория волновала только тех, кто хотел сделать свои грехи меньше. Никто не хотел видеть то, что изобразил Тегоан — разбитые дороги, истлевшие флаги, головы врагов, полуразложившиеся, висящие за волосы на седлах гордых победителей. Да и победители, сгорбившиеся, едва живые, были написаны совсем не теми, кем хотели бы видеть себя. А уж когда по городу разнеслись слухи, что Тегоан пробрался в городскую покойницкую, чтобы достоверно передать все стадии разложения мертвого тела, мастер-лорд, заказавший «Триумф», принародно пообещал сжечь картину вместе с правой рукой художника, что ее создал.
Судьба полотна осталась неизвестной, а Тегоан покинул Элдойр, быстро и бесславно. Не без помощи верного Марси, который пришел ему на помощь.
— Сколько я тебе должен? — спросил вдруг Тегоан у друга. Тот отмахнулся.
— Вернешь, когда сможешь.
— Я не потому спрашиваю. Я хочу знать. Я толком не могу посчитать своих долгов, — Тегги умел быть настойчивым.
— Я точно не помню, но примерно восемьсот.
— Золотом, — констатировал Тегоан, протягивая стакан подошедшей подавальщице, — я потратил всё на шлюх и вино. Я прокутил целое состояние.
— Однажды твои картины поймут. Ты прославишься.
— Они говорили, я могу писать только уродство. Но я не могу копировать парадные плоские гравюры. Я не хочу их копировать. Я хочу дать зрителю красоту…
Марси только улыбался. Тегоан выпил достаточно, чтобы заговорить на свою любимую тему.
— Я вижу красоту в лицах, которые они находят уродливыми, я пытаюсь поймать, чаще неудачно, мотив. Хочу найти оттенки, остановить мгновение, ход тени. Я должен это делать. Останавливать мгновения, которые увидел. Увидеть глаза тех, кто запал мне в душу. Даже если я не знаю их имен, но люблю их — за то, что сделали это мгновение таким особым для меня.
Марси молча отсалютовал бокалом.
— Не устаю искать Её. Не могу понять, почему так часто ошибаюсь. Я бросаюсь на каждый призрак той красоты. Но удалить воспоминания о том, что было, и как часто я заблуждался, не могу. Хорошо, пусть я игрок. Я играю в красоту. Я ищу красоту. Я влюбен в нее. Я хочу найти того, кто со мной разделит ее. А мне предлагают малевать ромашки и яблочки на стенах. Когда я могу вернуть то, что мы потеряли — память. Дать увидеть то, что видел я. То, что я потерял. Разделить со мной боль от потерь, все возможные последствия нашего выбора. То я клянусь, что никогда не остыну, то бросаюсь с головой все в ту же яму. И каждый раз обещаю, что это последний. Потому что хочу стать кем-то, кроме мудака с дурным характером и вечными долгами.
— Будешь мудаком без долгов.
Тегоан приподнял голову, посмотрел из-под густой тени своих мелких черных кудрей.
— Ты привык всех использовать. Остываешь так же быстро, как вспыхиваешь. Не боишься прогореть?
— Не боюсь. Туда мне и дорога, огонь ждет и уже горит.
— Остынь. Допивай и бросай эту жизнь.
— Чтобы рисовать в борделе?
— Чтобы рисовать. Там, где сможешь, начинай заново. Если только в тебе еще есть что-то, кроме пепла.
Тегоан мотнул головой.
— Мы сгораем до конца. Ничего не остается. Я был бы уже мертв.
— Значит, прекращай жевать сопли и делай то, что можешь. Ссылка от цензоров — совсем не то же самое, что инквизиция.
— Когда я вернусь, кем я буду? Опальный маляр с амбициями?
— Ты уже один раз был там. Ты поднимешься еще выше. Ты сможешь.
— Ты утешаешь меня всю мою жизнь. Спасибо, — Тегоан притянул друга к себе и прижался лбом к его лбу, затем вдруг отстранился, словно что-то вспомнил.
Мартсуэль заулыбался.
— Ну давай, говори. Признай, что раньше обо мне в таком ключе и не думал.
