Тегоан потерял всякий интерес к происходящему. Это были привычные сцены в «Розочках» и всех подобных заведениях. Однако что-то в робком голосе невинной дочери хозяйки заставило его прислушиваться и дальше.
— Штурман «Лучезара» хочет нетронутое мясо, — прокомментировала Ярида, вваливаясь в комнату и бесцеремонно падая едва ли не на колени Тегоану, — маленькая Адри сегодня наденет в волосы сиреневую ленту.
— Ты помнишь свой первый раз, Яри? — хмыкнул Тегоан.
— Это было так давно. Я, по-моему, еще не умела сама расчесываться, — хихикнула проститутка, — она уже зрелая, за такое матрону не накажут, все по закону. В моё время было иначе.
— Твоё время? Напомни, тебе же нет и двадцати пяти.
— Двадцать шесть с половиной, — притворно оскорбилась Ярида, — через полтора года можно будет уйти на покой. На старушек спрос невелик даже в нижних гаванях. Но меня зовут жить мужчины, — она пытливо посмотрела в глаза художнику, по-прежнему пытавшемуся что-то изобразить на листе с набросками.
Тегоан хорошо знал, зачем она говорит это. То была попытка вызвать его ревность, напоминая о соперниках. Если бы только Яри была чуть умнее, она давно осознала бы тщетность своих стараний.
— Я помню Адри совсем крошкой, — пробормотал Тегоан, прислушиваясь к шуму на первом этаже: матрона шумно грохотала мебелью, угрожая дочери всеми мыслимыми и немыслимыми напастями за строптивость.
Он задумался над быстротечностью времени и случайно сломал грифель. Чертыхнувшись, Тегги отправился вниз, чего совершенно не желал — ножа для заточки у него не было.
Он стоял на лестнице, поправляя дырявый сапог, когда увидел Адри, заплаканную, хлюпавшую носом, над которой вертелись вдвоем кухарка и ее мать, старательно примерявшие к ее волосам расшитые бисером сиреневые ленты. Тегоан замер.
Она глотала слезы, но смотрела в пространство перед собой с тем самым выражением лица, которое он так искал. Выражение отрешенности, знания о неизбежности собственной судьбы, которую столько женщин делили с ней под крышей дома, где она росла, и где предстояло состариться и умереть ей. В этом взгляде читалось прощание с миром, которого у Адри никогда не будет: мир замужества за соседским пареньком, первой брачной ночи, пухлощеких детей и рынков по четвергам.
Тонкие стройные ножки мазали в четыре руки ароматным маслом, выпирающие подвздошные косточки то и дело очерчивались легкой тканью при каждом движении девушки. Тегоан никогда не испытывал особой приязни к идее непременной девственности избранницы, но именно в эту минуту ощутил смутное беспокойство — и из-за чего!
Из-за того, что у этого юного создания первым мужчиной будет старый матрос, а не он сам, например.
Он сглотнул. Вот же оно, отчаяние королевы Гавеллоры накануне смерти. А что, если она не хотела умирать? Что, если лгут все эти картины, повествующие одну и ту же историю — историю, написанную мужчинами для мужчин?
Что, если смерть казалась королеве столь же отталкивающей, как бедной Адри — старый моряк?
«Я не знаю, что ты чувствуешь, — хотел бы сказать Тегоан девушке, — но я хочу дать тебе другую жизнь. Хочу тебя писать, твою красоту перенести на холст, дать тебе задержать миг перед началом конца, отсрочить на день, на час то, что тебя ждет. Отложить твой приговор на целую вечность. Жаль только, самому себе помочь не в силах, не то что другому».
Солнце клонилось к закату. Ранний осенний вечер золотил воду каналов и отбрасывал причудливые кружевные тени на стены домов и лавок. Тегоан, вопреки намерению, задержался в «Розочках». Стараясь лишний раз не попадаться на глаза хозяйке, он, не расставаясь с трубочным зельем довольной его присутствием Яриды, наблюдал за суетой вокруг дебютантки. Адри, смирившаяся с неизбежностью своей участи, была похожа на куклу. Густо накрашенная и натертая мышьяковистой пастой для белизны кожи, она стала похожа на призрак, на мертвеца. Сурьмой подведенные глаза дополняли этот образ. Две тонкие дорожки, размытые слезами, тянулись по щекам, но даже губы девушки не дрожали.
Однажды, очень скоро, она станет точно такой же, как остальные шлюхи. И сиреневые ленты поселятся на ее голове до седых волос, которые она будет закрашивать, пока они не начнут выпадать.
Тегоан вернулся к своим рисункам, безжалостно скомкал последний лист и вышел из «Розочек», не попрощавшись с Яридой.
Не дав себе задуматься, он направился к резиденции ленд-лорда Гиссамина на границе со средними кварталами. Немного заплутал в узких лабиринтах переулков, сделал пару лишних кругов, не сбавляя шаг, пока, наконец, не очутился перед смутно знакомыми воротами, в которых признал нужные.
У привратника понимания Тегги не добился.
— Бродягам не подаём, — процедил пожилой, но весьма плечистый и крепкий оборотень.
— Я не бродяга. Спроси хозяина, он знает…
— Бродягам не подаём. Старую посуду не продадим. Ветоши твоего размера нет. В проповедях не нуждаемся.
— Послушай, у меня дело к господину!
— Уходи, — волк был на удивление спокоен и выдержан, что в целом для северян характерно не было. Наконец, Тегоан отчаялся.
