Когнитивным диссонансом был иностранный язык, который никак не рифмовался с этой уныло-фарсовой военщиной. До сих пор помню рапорт дежурного студента дежурному офицеру:
Если еженедельная отсидка на военной кафедре была просто необременительной нудятиной, то летние военные сборы после четвертого курса, которые должны были завершить наше ускоренное военное образование офицеров запаса, внесли немало оживляжа.
Проходили мы военные сборы под городом оружейников Ковровом, что во Владимирской области. По прибытии офицеры попросили нас не пугаться, если мы вдруг вдали услышим выстрелы: «Вы ребята не бойтесь – это местная шпана от милиции отстреливается». Оказалось, местные рабочие-оружейники тайком выносили с заводов детали, из которых здешние кулибины мастерили самодельные стволы, попадавшие затем в руки буйных ковровских апашей.
Наши военные сборы – это полуторамесячное проживание в лесу в палаточном лагере рядом с военным городком Ковровского учебного полка Владимирской танковой дивизии. Полк («учебка») ставил перед собой совершенно нереальную сверхзадачу сделать из почти не говоривших по-русски и не видавших ранее никакой другой техники, кроме груженных поклажей ишаков, аульских узбеков и таджиков командиров танковых экипажей. К этим ребятам идеально подошли бы слова более поздней песни: «Какой ты нафиг танкист».
Мелкие, тщедушные, полуграмотные, забитые – они хромали по военные части в более чем странном комплекте обуви: на одной ноге – кирзовый сапог, на другой – кед или тапочек. Оказывается, что если они натирали до крови ногу кирзачом и неумело намотанной портянкой, то сердобольный офицер разрешал временно обуть пострадавшую заднюю конечность в более комфортный вариант обуви, в то время как пока еще не намозоленная вторая нога должна была продолжать пребывать в предусмотренном уставом корявом сапожище. Танки были под стать узбекам – ржавые и неказистые Т-62, поставленные на вооружение еще в начале 60-х годов.
Вообще, военная эстетика – дело тонкое. На нас она тоже распространялась, хотя мы были не на срочной службе и жили за пределами гарнизона. Например, строжайше воспрещалось носить привезенные с собой из дома носки вместо армейских портянок и надевать свои собственные трусы вместо предусмотренных уставом синих армейских. Также ни в коем случае нельзя было поддевать под гимнастерку домашний свитерок, хотя лето выдалось, зараза, холодное и температура в среднем не превышала +15 градусов.
Утро начиналось с построения на импровизированном плацу (по сути, лесной поляне), после чего следовала команда: «Расстегни». По этой команде нужно было снять один сапог, приспустить штаны и расстегнуть до пупа гимнастерку, чтобы господа офицеры могли убедиться, что требования устава и суровой военной эстетики по отношению к исподнему полностью нами соблюдены.
Также при построении на плацу должны были быть безукоризненно начищены сапоги. Вообще, чистка сапог дело хорошее, и, например, на параде начищенные до блеска сапоги более чем уместны. Но, вот, насколько они уместны в лесу, в палаточном лагере? В нашем сосновом лесу почва была сухая и песчаная, так что каждый шаг поднимал облачка мелкой пыли. В общем, это вам не намытая перед парадом брусчатка Красной площади. Так что пока ты добирался до плаца, все усилия по чистке сапог шли полностью насмарку. А за пыльные сапоги – можно было схлопотать наряд на кухню вне очереди (об «адской кухне» чуть позже). Поэтому кто-то шел до плаца на пяточках, немыслимо выгибаясь и балансируя как поклевавший мухоморов гусь, а кто-то и вовсе брел босиком, неся начищенные сапоги в руках, дабы обуть их уже прямо на месте утреннего построения.
Еще одним существенным моментом военной эстетики и ключевым элементом нашей боевой подготовки, поглощавшим б
