Работа у грузчика, надо сказать была не сахар. Ее интенсивность не шла ни в какое сравнение с предыдущим «сантехническим» стройотрядом. Работали через день, но по 14 часов в сутки – с 7 утра до 9 вечера. Причем, все эти 14 часов – это работа «в темпе бегом». Постоянно приходили на разгрузку машины с огромными коровьими тушами. Это туши впятером нужно было тащить в холодильник или на стол мяснику. После того как мясник отделял топором «зерна» от «плевел» – хорошее мясо от конгломератов жира, жил и костей, – «плевела» складывались в 20-килограмовые лотки, и их нужно было бегом тащить в торговый зал.
Любопытно, что в нашей команде грузчиков работал один 82-летний дедок. На разгрузку туш его уже не ставили – берегли. Но 20-килограммовые лотки с нарубленным мясом он таскал довольно бодро, используя небольшие перерывы на неполиткорректные прибаутки про то, как ему славно жилось при царе Николае. Железные «николаевские деды» – это, вообще, особая порода, которую мне, к счастью, довелось застать.
Разжиться хорошим мясом в этом стройотряде для меня не было основным мотивом – у мамы и так был хороший профсоюзный канал. Но социологическое включенное наблюдение о том, как на самом деле в позднем СССР жизнь устроена, определенно тогда удалось.
Третьим моим стройотрядом – самым «настоящим» – было строительство узкоколейной железной дороги на таежных лесозаготовках в Архангельской области. Точкой нашего прибытия был одинокий поселок Зеленник, стоящий на брегах Северной Двины. От Зеленника вглубь таежного болотистого криволесья на десятки километров лучами расходились ветки узкоколейки.
Система хозяйствования – элементарна и симбиотична. Лес, который рубят в тайге, нужно вывозить. Вывозят его по железной дороге. Для этого по уходящим вглубь тайги новым вырубкам тянут продолжения существующих линий, а также дополнительные боковые ответвления узкоколейки.
Узкоколейка – это такая полуигрушечная железная дорога. Ширина колеи у нее в два раза уже, чем стандартной российской железной дороги – 750 мм vs 1520 мм. И ходят по ней миниатюрные тепловозики и вагончики. Чем-то напоминает апгрейд детской железной дороги под нужды страдающих от переедания о-о-чень крупных деток.
Из-за того, что узкоколейка строится практически «на живую нитку» (строить нужно быстро, да и возимые по ней бревна и лесорубы – невелика ценность), максимально разрешенная по ней скорость движения – 25 км/ч. Но русский человек не был бы русским человеком, если бы не любил быстрой езды. Среди машинистов местного леспромхоза были свои лихачи-шумахеры, норовившие разогнаться до пятидесяти. Кто-то, конечно, скажет, а что такое пятьдесят километров в час? Но на лядащей узкоколейке и сорок километров ощущаются так, будто весь мир идет вразнос, и Земля вот-вот наскочит на астероид.
Результатом лихой езды было то, что на местном сленге называлось «забуриться», то есть, пойти под откос. Спасал эффект малого масштаба. Крушение многотонной махины обычного поезда и «забурение» миниатюрного тепловозика и прицепленных к нему одной-двух маленьких грузовых платформ (больше по технологии не полагалось) – это разные вещи. При мне тяжелых увечий и смертей не было, и лихачи, выбравшись из кювета и отлежавшись недельку-другую в медсанчасти, потом, как ни в чем не бывало, продолжали участвовать в своей таежной «Формуле-1». «Забурения» однако приводили к остановке всего трудового процесса леспромхоза. Для ликвидации последствий аварии нужно было по рельсам подгонять краны и домкраты, парализуя движение по всей узкоколейке. Хотя, что такое производственные показатели по сравнению с
Несколько слов о самом поселке Зеленник, столице леспромхоза и узкоколейного таежного царства. В те времена все его население состояло только из так называемых «выселенных» – лишенных права вернуться домой по месту прежней прописки после отсидки по факту тяжелых преступлений.
Как только мы сошли с теплохода на берег, а речное сообщение в Зеленнике – единственная связь с «большой землей», к нам сразу подбежал невзрачный мужичонка и спросил, кто среди нас врач (в выездных стройотрядах советского времени по штату обязательно полагался медик). Когда мы ему указали на нашего доктора, он бросился к нему со словами: «Здорово, коллега! Очень рад! Будет теперь с кем поговорить. Я тоже врач. Я главврача убил!» А потом перешел на герметичный медицинский сленг, дабы доказать свою принадлежность к корпорации.
В общем, поселковый контингент был закален и суров – подстать самому северному пейзажу. Во времена жестоких горбачевских гонений на национальную идею, то есть на употребление водки, он активно пристрастился к тому, что обитатели поселка называли «коктейль «строитель»» – смесь браги с одеколоном. Кстати, самогона в Зеленнике было не достать – у поселковых нетерпеж начинался уже на уровне браги.
