– Здо́рово. Когда маленькая была, мне тоже казалось, что я все умею. Захочу – сяду за пианино и сразу начну подбирать мотивчики, как мама. Или достану со шкафа ракетку и буду отбивать мяч на корте, в точности как папа.
– Света, может, ты тоже с планеты Юха?
– Нет, Тёма, я до сих пор не умею играть на пианино.
В одном из шкафов я нахожу синюю книжку в твердом переплете: М. Ю. Лермонтов, «Сочинения», том 2. Мы с Тёмой заходим в небольшую комнату, которую я называю студией звукозаписи. На самом деле она никакая не студия, просто здесь много всякой аппаратуры, столы и диванчики. Здесь тесно, но уютно, не то что в огромном холле.
Я начинаю читать, а Тёма сидит как на иголках – крутится и вертится.
– Света, – перебивает он меня, – расскажи про своих друзей. С кем ты дружишь кроме меня?
Я хочу ответить, что у меня нет никаких друзей. Те, кого я считала друзьями, запросто отказались от меня и забыли при первых же неприятностях, произошедших со мной. Но я не тороплюсь, сижу за столом напротив Тёмы и шкрябаю ногтями лоб. Ну как же нет, вспоминаю я, а Зин Зиныч? Вот он – точно мой друг. Старик? Ну и что! Я могу представить его Тёме как-нибудь высокопарно. Скажу так: знакомься, Тёма, вот мой старый преданный друг.
– Да, – говорю я, – у меня есть один старый преданный друг.
– А ты можешь познакомить меня со своим старым другом?
– Конечно.
– Давай сегодня!
Ясно, что «Герой нашего времени» в Тёму никак не заходит.
– Ладно, – говорю я и звоню Зин Зинычу.
Мы договариваемся встретиться через час возле его ЖЭКа, за гаражами.
– Зиновий Зиновьевич, я буду не одна. С молодым человеком.
Ехать тут недалеко, у нас сорок минут в запасе. Я снова беру книгу, а Тёма укладывается на диванчик. Он устал слушать.
– Света, – просит он, – ты ложись рядышком, здесь полно места.
Я заталкиваю Тёму ближе к спинке дивана, а сама пристраиваюсь с краю, ложусь спиной к Тёме и продолжаю читать:
– «До станции оставалось еще с версту. Кругом было тихо, так тихо, что по жужжанию комара можно было следить за его полетом. Налево чернело глубокое ущелье…»
Тёма затихает, слушает. Потом я чувствую, что он прикасается ко мне, гладит пальчиками мою спину; затем его рука поднимается к моей шее, гладит плечо. Я резким движением сбрасываю Тёмину ладонь. Он молчит, не произносит ни слова, только начинает дышать так глубоко, что кажется, будто ветер обдувает мою шею.
– «Тут он начал щипать левый ус, – читаю я дальше, – повесил голову и призадумался. Мне страх хотелось вытянуть из него какую-нибудь историйку – желание, свойственное всем путешествующим и записывающим людям».
Снова я чувствую, как Тёмины пальцы прикасаются ко мне и начинают нежно скользить по коже, медленно перемещаются от лопатки в сторону уха.
И тут происходит удивительное. Я вдруг понимаю, что мне приятны его прикосновения. Мне уже не хочется сбрасывать Тёмину руку. Я продолжаю читать, но уже как-то невнимательно, перескакиваю с одной строчки на другую, а потом и вовсе замолкаю. Я закрываю глаза и слежу за движением Тёминой ладони. В некоторых местах его прикосновения не вызывают никаких ощущений, а в других – внутри меня как будто все отзывается и летит навстречу Тёминым пальцам. Мне так приятно, что хочется поощрить его и заставить действовать смелее. Книга падает на пол. Освободившейся рукой я прижимаю Тёму к себе. Слышу, как он усиленно сопит. У меня кружится голова, а губы шевелятся сами по себе и что-то произносят, но я не понимаю, что именно.
И тут раздается звонок. Это Зин Зиныч. Оказывается, прошло уже двадцать минут с тех пор, как мы должны были встретиться.
Зин Зиныч сообщает:
– Светлана Анатольевна, я выпил бутылку пива, дожидаясь вас. Вторую открывать или вы на подходе?
– Ой, Зиновий Зиновьевич, мы летим! Вернее, мы уже вылетаем.
Место, где мы встречаемся, напоминает мусорку. С одной стороны тянется бесконечная стена каменных гаражей, примыкающих друг к другу. Причем гаражи повернуты к нам спиной. А с другой – простирается пустырь, который обрезается склоном балки. На этом пустыре какого только хлама нет. Здесь и автомобильные покрышки, и доски, и мешки застывшего цемента, и даже несколько покореженных машин.
Зин Зиныч встречает нас, как хлебосольный хозяин. На здоровенном колесе, наверное от какого-нибудь КАМАЗа, накрыт стол. Свежие огурчики навалены горкой в пластмассовой тарелке, здесь же роскошные помидоры, порезанные на четыре дольки, а в середине стола прямо на газете расположились толстые колесики вареной колбасы. Две бутылки «Жигулевского» для самого Зин Зиныча и литровая бутылка пепси для меня.
– Пиво будешь? – спрашивает Зин Зиныч, обращаясь к Тёме.
Тёма молчит, смотрит на меня.
– Спасибо, Зиновий Зиновьевич, – улыбаюсь я, – мы в завязке.
– Счастливые! – смеется Зин Зиныч, наливает себе пиво в высокий пластмассовый стакан и пьет не отрываясь. Только кадык подпрыгивает на его морщинистой шее. Потом он трет губы ладонью и напоминает: – Ты закусывай, Тёма.
– Как же я буду закусывать? – удивляется Тёма. – А где вилка и ножик?
