Еще нет и восьми. В это время идти к Тёме еще рано. Правда, Винни-Пух в мультике уверял: «Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро». Но мама уверяет, что завалиться в такую рань в чужой дом – это верх неприличия. Я больше доверяю маме. Поэтому очень медленно выхожу на площадь Ревякина, миную автозаправку «Atan» и поднимаюсь по улице Героев Севастополя вверх, к филиалу МГУ. По правую руку от меня и смотреть нечего, там возвышается зеленый холм Петровой слободки, а над головой качаются троллейбусные провода. Зато слева открывается вид на Южную бухту. На синей воде сверкают белоснежные яхты, чернеют подлодки. А за бухтой поднимается центр моего города.
Я продвигаюсь черепашьим шагом, устраиваю посиделки в сквериках, подолгу листаю журналы возле газетных киосков. И только к половине десятого оказываюсь у Тёминого дома.
Боюсь спрашивать Тёму о его самочувствии, о том, как его лечат. Хотя очень надо. Дома я перерыла весь Интернет и могу считать себя знатоком в области детской лейкемии. Если выяснить некоторые детали, будет понятно, какая у Тёмы форма болезни и есть ли шансы на выздоровление. Но я не могу затевать разговор на эту тему. Боюсь. Хотя обо всем другом мы болтаем запросто.
Вот, например, сегодня. Сидим в беседке, из которой открывается вид на Аполлонову бухту. Ветхие домишки, слепленные в кучу, как пчелиные соты, жмутся к самому берегу, а на синей воде покачиваются рыбацкие ялики. Тёма крутит в руках кубик Рубика и замечает как бы между прочим:
– У меня есть один знакомый мальчик. Он боится за свое будущее. Ему кажется, когда он вырастет и надо будет жениться… ну или встречаться с девушкой, у него ничего не получится.
– Почему?
Тёма наклоняется ко мне и шепчет:
– Потому что он занимается нехорошими делами.
– Какими?
– Ну… он это… – мнется Тёма. – Как бы тебе сказать… Он трогает себя в одном неприличном месте и получает удовольствие.
– Онанист, что ли?
Тёма откидывается назад, испуганно вжимается в ребра скамеечной спинки и быстро отвечает:
– Я не знаю, как это называется.
– Да вы все такие идиоты. Все пацаны.
– Я не такой! – тут же заявляет Тёма. Видно, что он нервничает, кубик Рубика мелькает в его пальцах и через десять секунд оказывается собранным – каждая сторона окрашена в свой цвет. – Света, как ты думаешь, – продолжает Тёма, – у него получится с девушками как надо? Он не опозорится?
– Передай своему дружку…
– Он не дружок. – Тёма спешит отмежеваться от нехорошего мальчика. – Мы просто знакомые.
– Передай своему знакомому, – говорю я, – слова моего знакомого Зин Зиныча. Что естественно, то не безобразно.
– А это… Ну, то самое – оно естественное?
– Я не знаю. Пусть познакомится с женщиной и проверит – получится или нет.
– Он еще маленький… – вздыхает Тёма. – И очень боится девушек.
Мне понятно, о ком речь, но я и виду не подаю.
Мы идем через фруктовый сад. Деревьев немного, но почти все разные. Шелковица, инжир, яблони. А дальше алыча, ее ветки разрослись в непролазные дебри и загораживают нам дорогу. Я срываю желтые сливки и запихиваю в рот сразу две штуки.
– Разве можно немытые? – испуганно спрашивает Тёма.
Я мотаю головой – ни в коем случае! – а сама закрываю глаза от наслаждения, до того вкусно.
Потом мы забредаем на хозяйственный двор, с деревянной баней, с навесом, под которым сложены длинные доски и стоят какие-то станки, укрытые брезентом. У самой стены возится Николай Иванович.
– Что он делает? – спрашиваю я.
– Собак кормит, – поясняет Тёма.
Теперь я замечаю, что вдоль стены устроен вольер, разделенный на две половины. На одной половине – два питбуля. Сейчас они преспокойно спят, повалившись набок и вытянув лапы. И даже внимания не обращают на лай, который затевает овчарка, завидев меня. Эта овчарка вместе с огромным догом квартирует на другой половине вольера.
Я подхожу вплотную к сетке-рабице, а Тёма останавливается поодаль, он боится собак.
Овчарка продолжает лаять, но беззлобно, а так, для порядка.
– Как тебя зовут? – спрашиваю я овчарку.
Она замолкает, внимательно смотрит на меня, чуть наклонив голову.
– Это Лайма, – подсказывает Тёма.
– А можно ее погладить?
– Погладь, если не боишься, – предлагает Николай Иванович и приоткрывает железную калитку.
Я захожу в вольер, не потому что я такая смелая, а потому что умная. Я знаю: Николай Иванович не позволит зайти к собакам, если не будет уверен, что они меня не тронут.
Я присаживаюсь на корточки и осторожно глажу Лайму:
– Хорошая Лаймочка, умная, – потом, не убирая руки с собачьей холки, приглашаю Тёму. – Тёма, – зову я, – подойди, погладь нашу девочку.
Проходит целая вечность, прежде чем краем глаза я замечаю Тёму. Он переставляет ноги так медленно, как будто вязнет в густой смоле. Так же медленно Тёма наклоняется и кончиками пальцев прикасается к Лайме возле самого хвоста.
Николай Иванович внимательно наблюдает за нами. Он хмыкает и вертит головой: надо же!
После этого целых полчаса Тёма только и говорит, что о своем подвиге. У него сверкают глаза, а прядка светлых волос то и дело выбивается из-за розового ушка.
Наконец мне удается его перебить:
