– Тёма, – говорю я, – а почему Николай Иванович такой хмурый? Он, случайно, не больной?
– Он раньше был больной, – отвечает Тёма, – а теперь вылечился. Сейчас у него посткризисный синдром.
– А что за болезнь?
– Он водку очень любил.
– Ничего себе! А как вылечился? – интересуюсь я.
– Да! – небрежно отмахивается Тёма. – По шел к своему боевому товарищу, тот его закодировал.
– И что, с тех пор – ни капельки?
– Не-а. Только всегда хмурый. Но Елизавета Сергеевна уверяет, что это пройдет. Через год или два.
Вот так известие! Оно цепляет так сильно, что я все время кручу его в голове. Мы ходим по Тёминым владениям, а я только и думаю, что хорошо бы закодировать маму. Правда, она сделается хмурой, как Николай Иванович. Но я буду ждать, когда пройдет посткризисный синдром. Буду ждать хоть год, да хоть целую жизнь.
Уже становится жарко. Мы прячемся в дом, поднимаемся на второй этаж. Здесь работают какие-то особенные кондиционеры, от них воздух становится прохладный и свежий.
Мы опускаемся в массивные кресла отвратительного коричневого цвета. Тёма сидит возле одной стены, я – напротив него, возле другой, между нами расстояние с баскетбольную площадку.
– Света, – предлагает Тёма, – давай поиграем в «Пати хард» или в «Портал-два».
– Николай Иванович запретил подходить к компьютерам даже близко.
– Я сейчас позвоню папе, – успокаивает меня Тёма и лезет в карман за телефоном.
– Не надо. Если ты позвонишь, я уйду.
– А что же нам делать?
– Давай музыку слушать, – предлагаю я. – Музыку нам никто не запрещал. Ты какую любишь?
– Народную, – отвечает Тёма.
– Частушки, что ли?
– Нет. Это где – «Рюмка водки на столе…»
Оказывается, няня Елизавета Сергеевна приучила его слушать то, что любит сама, – весь русский шансон, ну там Ваенгу, Стаса Михайлова, Лепса и всякое такое.
Я достаю айфон, нахожу танцевальную мелодию и подхожу к Тёме.
– Потанцуем? – говорю я и протягиваю Тёме руку.
Он сжимается в своем кресле, как ежик:
– Я не умею.
– Да вставай! – Я вытаскиваю Тёму из кресла и ставлю перед собой. – У нас в лицее был обязательный урок танцев, – говорю я. – Будем учиться. Ты расслабься. Положи свою ладонь вот сюда. – Я беру Тёмину ладонь и стараюсь примостить у себя на пояснице, чуть выше талии. И чувствую, как его рука сопротивляется, как будто он боится обжечься.
– Тёма, ты почему такой дикий? Ты в лесу вырос? Начали. Шаг на меня, потом в сторону.
– Это Маугли в лесу, – бурчит он.
– Теперь короткий шаг на тебя и в другую сторону… У Маугли была куча друзей. Багира, Балу… Опять на меня… А у тебя есть друзья? – спрашиваю я.
– У меня много друзей, – говорит Тёма. – Только они все там.
– Где?
– На планете Юха.
Ну вот, опять начинается эта канитель.
– Тёма, не упирайся, ближе ко мне. Ты должен чувствовать мои движения… А здесь у тебя кто-нибудь есть? – интересуюсь я.
Тёма задумывается и наступает мне на ногу. Потом неуверенно сообщает:
– Может, Елизавета Сергеевна, – но тут же качает головой и предлагает: – Света, а давай ты будешь моим другом?
– Серьезное предложение, – говорю я. – Могу согласиться, если будешь слушаться.
– Света, я буду слушаться.
– Тогда делай два шага на меня в ритме музыки – раз, два. Легкий наклон и поворот на сто восемьдесят градусов.
Тёма старается изо всех сил. И, когда начинается медленная мелодия, он делается смелее, прижимается и обхватывает меня обеими руками. Мы почти не передвигаемся, стоим на месте и раскачиваемся в ритме мелодии. Я чувствую, как Тёмины пальцы ощупывают мою спину.
– Света, – говорит он, – ты такая твердая.
Уже первый час. Я прощаюсь с Тёмой, но, прежде чем уйти, нахожу Николая Ивановича.
– Вы можете дать адрес вашего боевого товарища? – спрашиваю я.
– Кого? – удивляется он.
– Ну, который вылечил вас. У меня мама страдает от водки.
Лицо у Николая Ивановича делается еще более мрачным, а взгляд тяжелым. Он смотрит на меня в упор. Наверное, прикидывает, что ему лучше сделать – вышвырнуть вон дочь алкоголички или посочувствовать ей.
– Ладно, – соглашается он наконец. – Подожди здесь. Сейчас принесу.
Дома я рассказываю маме про Николая Ивановича, про его знакомого доктора, который кодирует пьяниц. Подсовываю ей бумажку с адресом.
– Ты пойдешь? – спрашиваю я.
– Зачем это мне? – противится мама. – Трезвую жизнь я не выдержу.
– Мама, я очень тебя прошу. Очень-очень!
Я опускаюсь перед ней на колени, складываю на груди ладони и говорю:
– Ты не можешь выдержать трезвую жизнь, а я не хочу жить, когда ты пьяная. Мамочка, я тебя умоляю, сделай это ради меня.
Мама смотрит на бумажку и молчит. Долго молчит. Я даже начинаю подозревать, что она не понимает, о чем речь.
– Мама!
Она переводит взгляд на меня, и я вижу, что уголки губ у нее подрагивают, а в глазах блестят слезы.
– Я попробую, – тихо произносит мама.
