В то же время Советский Союз под руководством Никиты Хрущева близился к апогею самоуверенности. 4 октября 1957 года, когда в Америке бушевала эпидемия азиатского гриппа, СССР запустил первый искусственный спутник Земли. Возможно, это объясняет, почему о том гриппе все позабыли. В конце концов холодная война создала столь беспримерную угрозу катастрофы – термоядерную войну, – что привычные угрозы, исходящие от микробов, померкли в сознании общества. Когда в 1950-х и 1960-х годах у американцев спрашивали, ожидают ли они начала мировой войны в ближайшие пять лет, от 40 до 65 % тех, у кого было какое-то мнение, ответили «да». К 1980-м годам их доля достигла 76 %. На вопрос, будет ли в случае войны сброшена на США водородная бомба, от 60 до 75 % американцев снова ответили «да». Глубоко ли они об этом задумывались – вопрос спорный. В 1980-х годах экономист Джоэль Слемрод утверждал, что именно страх перед Армагеддоном снизил в Америке норму частных сбережений: зачем копить на будущее, которое, возможно, никогда не придет? Слемрод предсказывал, что по завершении холодной войны, когда риск ядерного апокалипсиса сразу станет намного меньше, уровень сбережений восстановится[810], особенно в Соединенных Штатах[811]. В любом случае с 1950-х по 1980-е годы Третья мировая война волновала людей сильнее, чем любая иная опасность, грозящая человечеству. Брок Чисхольм, генеральный директор ВОЗ, говорил об этом так: «…разрушительный потенциал человека настолько вырос, что его несовершенства, тревоги, страхи, ненависть, враждебность, фанатизм и даже его безрассудная преданность и самоотдача, которые являются распространенными симптомами физического, психического или социального неблагополучия, теперь могут стать серьезной угрозой для дальнейшего существования многих людей»[812].
Но даже без ядерного Армагеддона холодная война была кое-где очень жаркой. Войны в своем привычном виде по-прежнему шли во многих зонах конфликта от Индокитая до Центральной Америки. В дни Эйзенхауэра мир «балансировал на грани», а затем, при президентах Кеннеди и Джонсоне, противостояние стало еще более тревожным: в 1961 году – Берлин, в 1962-м – Куба, а потом – катастрофическая эскалация участия США в делах Южного Вьетнама. Не особенно улучшила положение и разрядка. К каким бы критериям мы ни обратились – за редким исключением – эпоха Никсона-Форда-Картера была гораздо более жестокой, чем годы Буша-Обамы-Трампа. В 1970-х в вооруженных конфликтах на территории тех или иных государств погибло более двух миллионов человек; в 2000-х – примерно 270 тысяч[813]. Во Вьетнаме на поле боя умерло намного больше американских солдат, чем в Ираке (47 244 – против 3527). По данным Института исследования проблем мира в Осло, наибольшие суммарные потери в вооруженных столкновениях на уровне государств в период с 1956 по 2007 год пришлись на 1971 год (ок. 380 тысяч погибших) и на 1982–1988 годы, когда в среднем за год в вооруженных конфликтах умирало примерно 250 тысяч человек. А с 2002 по 2007 год средний показатель составил чуть меньше 17 тысяч[814]. Индекс «масштабов войны», рассчитываемый Центром системного мира в Вене, штат Вирджиния, неуклонно повышался с 1950-х до середины 1980-х годов, а в 1991 году, когда холодная война закончилась, резко упал, сократившись более чем наполовину, – как и доля воюющих государств и число вооруженных столкновений, согласно оценке, проведенной сертифицированными аудиторами. Подобную картину мы увидим и в том случае, если возьмем более широкий критерий «ежегодных смертей в результате политического насилия», который включает также жертв геноцида, этнических чисток и подобных мер: общемировой уровень смертности достиг своего пика в начале 1970-х годов, а затем постепенно снижался – можно сказать, даже неуклонно, если не считать резкого всплеска, вызванного геноцидом в Руанде (1994)[815]. Что касается революций, военных переворотов и политических убийств, их сейчас тоже меньше, чем в конце XX века.
