Поражают и другие перемены в общественных настроениях. В 1957 году такой находчивый и деятельный человек, как Морис Хиллеман, мог с бесстрашной целеустремленностью работать и на правительство, и на корпорацию. Несомненно, такие люди есть и сегодня, и, возможно, пока я пишу эти строки, кто-то из них уже близок к тому, чтобы найти вакцину от COVID-19. Но очень сложно представить, как Хиллеман с его крепким словцом и «сушеными головами» преуспевал бы в академических кругах 2020-х годов. И, наконец, кажется, что общество, где семейные, общинные и церковные связи были прочнее, сумело выдержать страдания, вызванные разгулом смерти, гораздо лучше – оказалось «сплоченней», если выразиться словами Мишель Гельфанд[825], – чем общество, в котором так много возможностей «разойтись»[826].
2020 год отличается от 1957-го еще и тем, что полномочия правительства за последние шесть десятилетий, похоже, уменьшились, – даже несмотря на то, что размер аппарата вырос. Чтобы не быть голословными, приведем цифры: в ноябре 1957 года общее число федеральных служащих составляло чуть менее 2,3 миллиона человек, а в начале 2020 года – 2,9 миллиона, так что в относительном выражении правительство сократилось[827]. Однако, если говорить обо всех государственных чиновниках, в том числе и о тех, кто служит в государственных и местных органах власти, то в ноябре 1957 года их было 7,8 миллиона, а в 2020 году – около 22 миллионов[828]. Чистые расходы федерального бюджета в 1957 году составили 16,2 % ВВП, в 2019-м – 20,8 %[829]. Валовой государственный долг увеличился с 57,4 % ВВП в 1957 году до 58,1 % ВВП в 1958-м; после этого в процентном выражении от ВВП он постоянно снижался до 1974 года[830]. В 2019 году он составил 105,8 % ВВП; а в 2020-м, согласно прогнозам, увеличится еще на целых 19 % ВВП[831]. В 1957 году Министерства здравоохранения и социальных служб (HHS) еще не было – его роль выполняло Министерство здравоохранения, просвещения и социального обеспечения (HEW), созданное в 1953 году, чтобы взять на себя функции Федерального агентства безопасности (FSA), учрежденного в 1939 году. Центр инфекционных заболеваний, предтеча CDC, возник всего за одиннадцать лет до пандемии 1957 года – прежде всего с целью искоренить малярию. И, похоже, в 1957 году эти довольно молодые учреждения сделали то немногое, что от них требовалось, а именно – убедили общественность, что катастрофическая пандемия 1918–1919 годов не повторится, а также помогли частному сектору испытать, произвести и распространить вакцину. По сравнению с событиями 2020 года контраст снова поразителен.
Впрочем, не стоит полагать, будто в 1950-х годах американцы так уж спокойно шли на риск, а правительство отличалось невероятной компетентностью. Да, они были уверены, что легко победят азиатский грипп, но подобного оптимизма не было и в помине, когда речь заходила о полиомиелите – кишечной инфекции, которую вызывает полиовирус, распространяющийся через соприкосновение с фекальными отходами. В немногих случаях – примерно в одном из ста – вирус может выйти за пределы кишечника, проникнуть в ствол мозга и центральную нервную систему, разрушить двигательные нейроны, стимулирующие сокращение мышц, и вызвать необратимый паралич – чаще всего ног. Еще более редкими оказываются случаи, когда полиомиелит убивает, парализуя дыхательные мышцы[832]. Отчасти из-за того, что именно из-за полиомиелита отнялись ноги у Франклина Рузвельта, а отчасти из-за того, что Бэзил О’Коннор, глава Национального фонда борьбы с детским параличом (NFIP), был невероятно умелым организатором, полиомиелит с конца 1930-х годов стал навязчивой идеей всей нации[833]. О’Коннор применил новейшие методы рекламы и сбора средств – и сумел превратить страшный, но сравнительно редкий недуг в самую пугающую болезнь своего времени. Страх достиг апогея в 1952 году, когда количество зарегистрированных случаев полиомиелита достигло максимума – 37 случаев на 100 тысяч человек[834].
