Эти дети не просто особенные, как Глеб думал до этого. Они уникальные. В их руках такие силы, о которых некоторые не-люди могут только мечтать. И в то же время в них сохраняется невероятно много человечного: чувства, эмоции и, наконец, абсолютная свобода от воли своих необычных родителей. Те не участвуют в их воспитании, не ограничивают правилами и наказами. Они просто делают вид, что этих детей не существует, и возможно, в каком-то смысле так даже лучше для всех.
К концу урока Глеб почти запоминает всех по имени, но это бесполезно, потому что следом его ждут семиклассники и девятиклассники, после которых лица в голове окончательно перемешиваются с именами и после рабочего дня тонут в граненом стакане с вином.
– Я знаешь чего не понимаю? – спрашивает Глеб у Зефира вечером, после ужина в общей столовой.
Он с молодым преподавателем сидит у него в комнате, на полу, как и в первый день их знакомства, и они пьют дешевое вино с бледной этикеткой.
– Ммм?.. – Зефир никак не может оторваться от своего стакана.
Глеб расслабленно прислонился к кровати, стянул с себя ненавистную рубашку и пытается представить, что лежит в джакузи. Глаза томно прикрыты; даже вино он пока не пьет – наслаждается тонким ароматом напитка, который, вполне возможно, молдаване в подвале разбавили водопроводной водой.
– Почему они не могут ходить в обычную школу, с другими детьми? Зачем им этот пансион с такими же полумонстрами, как они сами? С виду вполне себе смышленые ребята.
– Ну ты даешь, – фыркает Зефир, – а еще адаптацию преподаешь. Как тебя такого сюда вообще взя…
Осознав, что болтает что-то не то, географ умолкает на полуслове, но Глеб вроде бы не замечает справедливого упрека или же полностью с ним согласен.
Зефир терпеливо объясняет:
– С виду-то они почти все нормальные, только понятие нормальности, Глебушка, у каждого свое. Для кого-то иметь копытца вместо ног и видеть вещие сны – нормально, для других это – у-у-у! мистика! потусторонние силы! На самом же деле мы с тобой прекрасно понимаем, что масло с водой, как ни старайся, до конца не смешаешь. Вот ты – наполовину человек? – К счастью, он это не утверждает – спрашивает.
Глеб кивает.
– А я – полностью не-человек, – продолжает значительно повеселевший Зефир, – но по факту получается, что находимся в одинаковом положении. Чужие среди своих, свои среди чужих.
– Ты давно не был… там?.. – Глеб не знает, как правильно спросить.
– В Беловодье? Не, я не тамошний. К родичам иногда залетаю, но это бывает раз в пять сотен лет. Я был рожден, чтобы жить среди людей, в физическом облике или бестелесном. Сейчас вот захотелось, так сказать, стать поближе к народу.
Видел Глеб сегодня, насколько этот малец «близок к народу». В столовке он сел рядом с Глебом, у самой стенки, и шарахался от любого звука. Когда бежавший мимо ребенок чуть было не задел его сумкой, учитель географии едва не подавился ложкой от страха, но быстро взял себя в руки, когда осознал, что ему ничего не угрожает.
Обычно алкоголь располагает Глеба к самосожалению, а не разговорам, но в этот вечер ему впервые хочется поделиться своей историей с тем, кто его понимает.
– А я помню только мать. Она умерла в том году, сердце слабое, – торопливо добавляет он, видя, что собеседник пытается задать вопрос. – Про отца никогда не говорила, но там с самого начала было ясно, что он не обычный урод, сбежавший от своей жены. Ну а братец у меня вполне среднестатистический. Живет нормальной жизнью, у него своя адвокатская контора.
– А что с девчонкой?
– Ренатка? – Глеб хмурится. – Да там ничего интересного.
Смотрит в сторону Зефира и понимает, что того окончательно унесло в страну неги и удовольствий. Пепельные кудри разметались по сиденью стула, к которому он прислоняется, сидя на полу; веки опущены, на приоткрытых губах застыл молчаливый стон наслаждения.
– Она мне нравится, – наконец выдыхает Зефир, и Глеб замирает с недонесенным до рта стаканом.
– Чего-о? Ты вообще знаешь, сколько девчонке лет? И вообще…
– Остынь-остынь, не кипятись, – смеется блондин. – Я не в этом смысле. Говорю, хорошая девчонка. Что-то в ней есть особенное, понимаешь? Ничего сверхчеловеческого, и в то же время в тот самый обычный социум она тоже не вписывается. Тебе так не кажется?
– Из-за того, кто я?
– Из-за того, кто ты.
Так всегда. Слово за слово, сплетни, обсуждения, и вино непременно приводит тебя к самому личному, потаенному, тому, что ты прятал у себя под кожей много лет, оберегая, будто сокровище, тогда как на самом деле это всего лишь мгла. В этом, собственно, и прелесть плохих воспоминаний: с каждым последующим предыдущие превращаются просто в прошлое, которое нельзя ни изменить, ни даже потрогать.
До этого он никому постороннему не рассказывал про змей, но сейчас секрет близок к тому, чтобы сорваться с языка, как никогда раньше. Еще чуть-чуть – и он спрыгнет прямиком в объятья этого привлекательного малознакомого не-человека.
