Ида вновь надрывно разрыдалась, обмякнув у меня в руках. Ее хрупкое тело сотрясалось от бури, разразившейся в душе. Я был бессилен против стихии горя – сильнейшей из стихий – и мог лишь участливо разделить с ней скорбь по Дании.
Мы простояли так еще несколько минут, прежде чем Ида окончательно успокоилась. Застенчиво оглядевшись по сторонам, она сердитым движением вытерла слезы и деловито потащила меня на кухню, пообещав накормить до отвала.
Зилия, ворчащая на молодую помощницу, взглянула на меня с интересом и распорядилась накормить лучшим, что осталось после обеда и ужина. Я не выдал удивления, но все же внезапное радушие старой кухарки оказалось слишком неожиданным. Может, виной тому выволочка наместницы, которую та устроила Зилии за непослушание. На кухарке лежала вина за одержимость Дании, и Амаль напомнила ей об этом так жестко, что у бедной женщины схватило сердце.
Ида поставила передо мной глиняный горшочек ухи, от которой по кухне плыл невероятный аромат. К ней прилагалась разогретая на печи лепешка, в которую я тут же впился зубами, не в силах сдержать стон удовольствия. Ида хмыкнула и сказала:
– Осталось еще запеченное мясо, но тебе, наверное, пока лучше не переедать.
Я равнодушно пожал плечами, чувствуя, что не переем, даже если в одно лицо слопаю целую курицу. Уха была слишком ароматной и наваристой, чтобы подаваться к столу солдат или прислуги. Неужели это еда воеводы и его семьи?
– Почему меня кормят лучшим, что есть? – понизив голос, спросил я у Иды.
Та украдкой взглянула на Зилию и, убедившись, что старая кухарка не слышит, прошептала:
– Наместница распорядилась. Она места себе не находила, – Ида вновь воровато оглянулась вокруг и добавила: – Никогда бы не подумала, что она способна на такую самоотверженность. Их обряд – это… Я в жизни не видела ничего страшней и могущественней.
Мои брови удивленно взметнулись вверх. Амаль была полна противоречий, и эти противоречия не давали мне покоя.
– Хорошо, что ты не стал одним из тех, кто умер из-за наместницы, – помолчав, процедила Ида, опустив голову и впившись взглядом в грубую столешницу с множеством отметин от ножей. – Кадар убил пятерых девушек, только чтобы добраться до ее дара. И Дания… была бы жива, если бы не Амаль.
– Что за глупости? – процедил я, ощущая незнакомое доселе негодование… Защищать Амаль оказалось слишком… странно, но правильно. Отныне я не посмел бы отозваться плохо о той, кто уже дважды спасла мне жизнь. – Нельзя винить наместницу в том, что кто-то желает ее смерти.
Ида шмыгнула носом, не поднимая головы, но промолчала. Она терпеливо дождалась, пока я опустошу горшочек, и, схватив его, бросилась к корыту для мытья посуды. Я же сердечно поблагодарил Зилию и поплелся к солдатскому корпусу, что есть силы отмахиваясь от дурных мыслей о Дании и озлобленном горе Иды.
Солдатский корпус понемногу затихал. Большинство сослуживцев патрулировали поместье, кто-то коротал сутки в карауле. Остальные же готовились ко сну. Из-за двери кубрика раздавались веселые голоса, которые стихли, стоило мне появиться на пороге. Пять пар заинтересованных глаз пронзили мое тело беспощадней нарамских сабель.
– А вот и полюбовник наместницы вернулся. Ожил наконец-то, – хохотнул Данир, отчего перед внутренним взором возникла красочная фантазия, как я разбиваю это нахальное лицо о нашу общую тумбочку. Столько издевательской насмешки скользило в его голосе, что у меня свело зубы. – Теперь-то всем ясно, за какие-такие заслуги тебя из прислуги перевели к нам в отряд.
Трое сослуживцев согласно усмехнулись. Один лишь Ансар остался серьезен и собран. Он сверлил меня пытливым взглядом, отчего внутри скользкой массой расползлась тревога.
– Да не очень-то дорог ей этот хахаль. В Даир наша наместница без него уезжает. Даже наколку не велела сделать. Точно выгонит скоро, как дворового пса, – подхватил Наим – коренастый мужчина среднего роста, в волосах которого, несмотря на молодой возраст, виднелась седина. Его нос картошкой так и просился, чтоб его расквасили сильнее.
Да, спину каждого из солдат наместницы испещряли черные контуры наколки – солнце в окружении множества линий, причудливо переплетенных между собой. Я был счастлив, что наместница не вспоминала о нанесении этой рабской метки, но, оказывается, кое-кто узрел в моей чистой спине недобрый знак (или добрый – тут уж как посмотреть).
– Что ты сказал? – прорычал я. Кулаки сжались помимо воли, готовые к бою. – Можешь успеть повторить, пока я не сломал тебе нос.
– Что слышал, – фыркнул Наим. – Учти, здесь не любят выскочек. Особенно тех, кто путь наверх прокладывает под женской юбкой. А мы-то думали-гадали, что в тебе особенного, но это уж Амаль Кахир виднее.
– Да я тебя порву, ублюдок! – рявкнул я и бросился к мерзавцу, позабыв о слабости и мольбе Гаяна поберечь силы.
