Иногда кандидаты на инфернальные пиршества увеличивали чудодейственную силу мази с помощью тайных свойств некоего «электуария», который они глотали в форме довольно большой пилюли. Все эти крайне интересные подробности нуждаются в отдельном и самом серьезном рассмотрении; здесь же мы лишь указываем на них.
Ввиду того, что в главе VI
Мы приведем его, насколько это будет возможно, в тех самых выражениях, в которых он был нам рассказан. Мужчине около тридцати пяти лет.
«Это случилось со мной еще в детстве, сударь: тогда мне было лет пять-шесть. Это было в Куттинге (деревня в аннексированной Лотарингии) осенью 1859 года. Однажды вечером, когда небо было черное, как смола, мы гуторили по-семейному у очага на кухне, как вдруг снаружи послышалась очень чудная музыка [295]. Как будто бы полтора-два десятка человек запели тонюсенькими голосками [296]. Песенка состояла всего из двух-трех нот, но в ней была своя прелесть; само ее однообразие производило глубокое впечатление [297].
Я выбежал на улицу, но никого не увидел. Голоса доносились с очень большой высоты; они становились всё отчетливее, как будто бы хор приближался к нам.
Я сильно испужался, и даже слова моей матушки не смогли меня успокоить: «Будь начеку, сынок, это Высокая Охота (так у нас называют поездку по воздуху колдунов и ведьм, отправляющихся на Шабаш)».
Переборов страх, я принялся глумиться [298]над этими чудищами и браниться на них; и вдруг пение затихло. Когда я уже собирался вернуться домой, мне на фуражку упала человечья кость и чуть меня не пришибла; но я так и не решился взять ее в руки, так жутко от нее смердело.
Моя матушка была такая же перепуганная, как и я: в наш дымоход насыпалась целая куча падали и вывалилась из очага ей под ноги.
Меня больше никогда не брали глумиться над Высокой Охотой!..»
К этой истории мы не прибавим ни слова комментария. Мы приводим ее такой, какова она есть, полагая, по крайней мере, что рассказчик — человек искренний и убежденный в своей правоте.
Как мы уже говорили, колдун тоже искренен: большую часть времени твердо веруя в своего демона — своего владыку — он прорицает, сулит, угрожает и проклинает именем Ада… И несмотря на то, что его могущество основано на вере в ложь, оно вовсе не тщетно [299].
Идет ли речь о маге или колдуне, не ищите тайну
Она здесь.
Но мы обсуждаем не Мага: речь идет о Колдуне. Теперь, когда нам известен работник, пора перейти к его работам. Они и станут темой этой главы.
Мы приступаем к колдовству, которое можно назвать использованием во зло оккультных сил природы.
Недавно, набрасывая силуэт Дьявола и портрет колдуна, мы уже вплотную затронули тему нынешнего рассуждения. Это понадобилось для того, чтобы сделать первые страницы нашей книги более увлекательными. В частности, в картине Шабаша мы обобщили и конкретизировали церемониал некоторых колдовских чар, совершаемых в традиционном порядке их следования.
Но за синтезом, задача которого — соединить детали в гармоническую, целостную картину, должен следовать анализ, который, вновь выдвигая эти различные объекты один за другим на передний план, возвращает их контурам четкость и характерность, а их поверхности— всё разнообразие нюансов и оттенков… Одним словом, мы должны были приберечь для этого времени детальное рассмотрение колдовских чар и скрупулезное описание привычных ритуалов черного мага.
Чтение требника — дело нелегкое, а наша нынешняя задача — вкратце изложить требник самого скверного из понтификов. Нам не хотелось бы, чтобы доброжелательное внимание публики слишком утомила безжалостная монотонность подобного перечня. По крайней мере, мы попытаемся развеять его дидактическую скуку с помощью нескольких забавных историй.
Нужно ли напоминать, что мы пока отказываемся от всякого пояснительного комментария?
