Однажды, еще до встречи с Хьялмой, Хортим уже приезжал в Бычью Падь. Но тогда Сольявич отказался пойти против Сармата-змея, сославшись на безумие затеи и близкое соседство с Матерь-горой – куда им? Хортим запомнил князя Бодибора, невысокого и полнотелого, с густой черной бородой и сметливыми глазами. Запомнил и его жену, высокую, стройную, как стрела, – ходили слухи, княгиня отличалась бойким нравом и не раз влияла на решения осмотрительного мужа. Малгожату, хотя та была больше двадцати зим замужем за князем Бодибором, носила его родовое имя и родила его дому шестерых детей, в народе по-прежнему называли Малгожатой Марильевной. Княгиня приходилась сестрой князю Мариличу из Черногорода и очень гордилась своей родиной. Немудрено – слава Черногорода близилась к славе Гурат-града и Волчьей Волыни. И это кое-что напомнило Хортиму: за кого бы ни вышла его сестра, он не удивился бы, если б ее называли Маликой Горбовной до самой смерти.
В их прошлую встречу Малгожата Марильевна сидела подле мужа, тупя взор, – ее впечатлили слова Хортима, но князь Бодибор даже мысли не допустил о том, чтобы выделить войско. Хортим ужасно разочаровался, но скрепя сердце признал, что решение благоразумно. Бычья Падь была одной из богатых южных столиц – не такой, как Старояр или тем более Гурат-град, но все же. Кузниц больше и лучше местных не сыскалось бы нигде от Черногорода до Волчьей Волыни: Бычья Падь давно приноровилась к Сармату и даже изредка помогала откупаться крошечным, зависимым от нее княжествам – взамен на добрую службу.
«Мы всегда хотели походить на Гурат-град, – сказал тогда Бодибор Сольявич. – Правда, одно дело – жаждать величия, как у Гурат-града. Другое – пытаться разделить его судьбу. Не серчай, княжич. Здесь я тебе не помощник».
Он взглянул на Хортима ясными темными глазами, в которых плескалось нечто отеческое, похожее на сочувствие. Дескать, жаль тебя, мальчик, вон сколько на твою долю выпало, но своими владениями жертвовать не буду. И жена его – если верить кривотолкам, не всегда одобряющая осторожность и предприимчивость мужа, – прощаясь, тоже смотрела как мать, которую Хортим едва помнил.
«Бедный молоденький соколеночек, – качала головой Малгожата Марильевна, поддевая его подбородок пальцем с изумрудным колечком. – Я понимаю твою боль, но лучше тебе осесть в каком-нибудь стольном городе и жениться на хорошенькой княжне. Будешь лишь удельным князем, зато хоть заживешь по-человечески».
Но он же Горбович. Месть и гордость – у них в крови. Хортим с соратниками уехал пытать счастья дальше, на севере, и так и не узнал, смогла ли Малгожата Марильевна уговорить мужа на брак опального княжича с одной из их дочерей. Однако, похоже, сейчас ее уговоры дали иные всходы: Бодибор занял сторону неведомого белого дракона.
Когда Хортим увидел Бычью Падь, еще издали, – в нем утробно зарокотало чувство удовлетворения, будто ему наконец-то удалось то, что не получалось раньше. Хортим знал, в том была заслуга Хьялмы, слишком угрожающего и незнакомого, чтобы не брать его в расчет, но не мог не радоваться.
Бычья Падь высилась у южного хребта: многоярусная, исходящая дымом сотен кузниц. Повсюду плескались изумрудные полотнища с родовым знаком – черной бычьей головой: внушительные витые рога, а в носу – крупное кольцо. Изумрудный и черный – цвета Сольявичей; драгоценные камни и смог от плавилен.
– Ну, как тебе? – спросил Хортим восхищенно.
Хьялма путешествовал в человеческом теле – пустую драконью тушу везли на широкой повозке. Перехватив поводья, он сощурился, оценивая открывшийся вид. Покатые треугольные крыши высоких теремов, башенки, крепостные стены; можно было разглядеть, что Бычья Падь разделялась на три города: Внешний, Срединный и Внутренний, и каждый огибало кольцо из камня.
– Сойдет, – медленно кивнул Хьялма.
Их приняли радушно. Малгожата Марильевна – с огнем в глазах; Бодибор Сольявич – изучающе и опасливо, но любезно. Хьялма убедил их не устраивать приветственные пиры, а приниматься за подготовку к войне – в первой битве они понесло ощутимые потери, многие орудия вышли из строя. Повинуясь его наказу, весь город, живой и трепещущий, как улей, утонул в возросшем гаме – звуках кующегося оружия и строящихся катапульт; топоте мужей, упражняющихся в обращении с мечом. Бодибор Сольявич отправил гонцов к удельным князьям, подчиняющимся Бычьей Пади: созывались рати.
Чем больше Хортиму нравилась Бычья Падь, чем больше крепло и возрастало их собирающееся войско, тем Хьялма становился угрюмее и мрачнее. Вечерами, когда работа затихала, в Бычьем чертоге ужинали княжеские сподвижники: негромко и искусно играли гусляры, тепло горели свечи, уютно стучали чарки и блюда… Хортиму, давно не знавшему дома, казалось, что из всего неродного, встреченного ему на пути, нет ничего приятнее этих деревянных палат, занавешенных изумрудными знаменами. Но Хьялма никогда не участвовал в подобных вечерах. Кивал чете Сольявичей и уходил восвояси, оставляя вместо себя Хортима – говорить и слушать.
