Хортим говорил – держался одновременно просто и степенно, вворачивал доброе слово; слушал – шепотки, полунамеки и брызги пылкого хохота. Он смотрел, как князь Бодибор общался с соратниками и людьми самого Хортима, как сыновья Сольявича пытались переиграть Латы в каких-то незатейливых забавах: все – темноволосые и зеленоглазые, разве что гуратец был светлее, будто подсвеченный южным солнцем. И как княжеские дочери, такие же чернокосые, с изумрудами под смоляными бровями, – все в мать, – нелюбезно косились на Хортима. Гадать не надо, почему: не нравился. Ни одной из трех. Щуплый, обожженный, не спешащий по утрам состязаться на теремном дворе. Хортим заметил, что юные княжны вообще не слишком жаловали тех из его людей, кого он ввел в Бычий чертог: Фасольда с парой верных братьев по оружию – неудивительно, те были немолоды и грозны; из Сокольей дюжины – Арху, обычно то привлекающего, то пугающего девок бесцветным оскалом и малиновой прозрачностью кожи; и Карамая – если тому следовало что-то сказать, весело и простодушно, дочери Сольявича раздраженно переглядывались.
По наблюдениям Хортима, им нравился только Латы, но Латы нравился всем. Даже в свое время Малике, которая считала его «единственным, кто радует взгляд в твоей ватаге». Впрочем, именно поэтому Фасольд ненавидел Латы больше, чем кого-либо в Сокольей дюжине.
Стоило вспомнить о Малике, как внутри тоскливо засвербело. Хортим не верил в предсказания бродячих гадалок, как бы их там ни звали люди с севера, но отчего-то даже думать о сестре становилось все труднее. Рассказывать о ней тоже было непросто – а приходилось.
Малгожата Марильевна сидела рядом с ним. Она положила ладонь на его покрытую ожогами руку и наклонилась к нему: легонько застучали височные подвески из кусочков слоистого малахита, перемеженные с золотыми бусинами. Зеленое мерцание выделялось на фоне двух толстых кос, струящихся из-под тяжелого венца, – на юге замужние женщины волос не прятали.
– Ты, должно быть, не застал этого, Хортим Горбович, – доверительно проговорила она и кивнула на одного из своих сыновей, окруженного гридями. – Домга, старший, к твоей сестре сватался.
Пиво во рту резко стало горьким. Да кто только не просил Малику в жены! Фасольд вон до сих пор не пришел в себя после отказа. Воевода располагался по его правое плечо, и Хортим заметил, как он сжал челюсти – услышал.
– Княжна тогда сказала, что в коровник не поедет и сокола на бычью голову не променяет. – Она легко усмехнулась, будто что-то вспоминая. – Совсем как я в юности, представляешь? Тоже взвывала: как, мол, мне, девице из Мариличей, ту, которую при рождении укрыли стягом со скалящимся медведем и которую воспитал величественный север, ехать в этот южный хлев! Первые годы рядилась в цвета прежнего рода, голубой с черным, на зеленый и смотреть не могла. И ни одного письма отцу не написала – это он меня заставил замуж выйти после того, как шестнадцать лет лелеял и баловал.
– Наш отец бы так не поступил, – заметил Хортим. – Поэтому женихи, соблазнившиеся богатством и красотой моей сестры, отлетали от нашего порога с тех самых пор, как Малике исполнилось четырнадцать. Моя семья уязвила немало гордых душ, княгиня. Прости, если тебя это обидело.
– Ах, пустяки, – отмахнулась она. – Порой такое идет на пользу гордым душам.
Фасольд рывком опрокинул в себя чарку – видно, не спешил с ней соглашаться. Малгожата Марильевна же покачала головой и грустно добавила:
– Бычья Падь уже полюбилась одной надменной княжне. Может, пришлась бы по вкусу и другой. Не сразу, конечно. Со временем.
Едва ли. Хортим обвел взглядом чертог: свечи, расставленные вдоль блюд, капающие талым воском, – не в их силах было окончательно разогнать мрак; изумрудные полотнища по бревенчатым стенам; прикрытые резные ставни: снаружи дождь стучал по покатой теремной крыше. Гриди сидели по длинным лавкам, переговариваясь и стуча ладонями о столы, гусляры перебирали струны ловкими пальцами, а слуги подносили кувшины – да, спокойно и уютно, тепло и сыто. Добротное княжеское достоинство.
Но не то. О, Малика не сроднилась бы с этим местом ни через пять, ни через двадцать лет, да и Хортим бы не смог. Похоже, их кровь гуще и горячее, чем кровь Мариличей из Черногорода.
– Брак с моим сыном уберег бы твою сестру от крылатого ящера, – вздохнула Малгожата. – Уверена, она стала бы мне как дочь. И со временем перестала бы тосковать о доме.
– Сомневаюсь, – тихо ответил Хортим. – Моя сестра любила Гурат-град так же, как любил я. Без Гурат-града Малика была бы несчастна – не суди ее строго, княгиня, но для людей нашего рода никогда не существовало большего сокровища.
