– Что это? – полюбопытствовала она, но в голосе сквозило разочарование. – Я думала, ты нашел чертог, к которому я могу вывести…
– Я нашел его дружочка, – выдохнул Лутый.
И с наслаждением размял затекшие плечи.
– Змея со срезанной головой, – пояснил он медленно и ласково, точно ребенку. – Палата без крыши.
Лутый чуть не поморщился от удовольствия: разгадал первый символ.
– Изумрудный зал-чаша – похоже, один из многих входов и выходов для дракона.
Кригга опустилась рядом.
– Ты молодец, – робко сказала она и похлопала его по спине. – Но я не уверена, что Матерь-гора откроет мне дорогу к палате, которую я никогда не видела. Если только случайно, а мы не можем рассчитывать на случайности…
– Не можем, – согласился Лутый и повернулся к ней. – Но теперь мы хотя бы знаем, что именно ищем. Такую же змейку, только базальтовую, – уже попроще, верно? Можем не разглядывать каждую, только выбирать серый цвет.
Кригга слабо улыбнулась.
– Да. – И устало вздохнула: – Продолжаем?
Лутый похрустел пальцами.
– Конечно.
Когда Совьон приехала в Бычью Падь, был разгар мая.
К городским, окованным железом воротам стекался люд. Совьон решила, что они – беженцы из земель, разоренных войной; с трудом держась в седле, она возвышалась над суматошной толпой, желавшей укрыться за высокими стенами. Пахари и ремесленники, обнищавшие купцы и бродяги, воры и калеки. Согбенные старики и чумазые дети. Суетливые женщины и говорливые мужчины из тех, кого не забрали на войну, – клубок клокотал голосами, прокатывался гулом и норовил просочиться мимо стражников.
Совьон взглянула на небо. Над сторожевыми башнями стягивались тучи – собиралась гроза. Солнечный свет блекло стекал между серыми вихрами: стоял день, но казалось, что дело шло к вечеру, так было хмуро. Даже бычьи головы, чернеющие на знаменах, едва не сливались с зеленым полем. Ветер был не по-весеннему пронизывающий, он бросал в лицо первые холодные дождевые капли. Совьон куталась в плащ, а на ее плече каркал растревоженный ворон.
Конных стражники пропускали охотнее, чем пеших. Совьон рассекла толпу и, пройдя через ворота, углубилась в улочки Внешнего города.
Ей хотелось найти ночлег до того, как начнется гроза. Спину ломило, живот тянуло – она привыкла проводить дни в седле, но дорога до Бычьей Пади лишила ее последних сил, и Совьон чуть не валилась с коня. Раны по-прежнему давали о себе знать, однако Совьон не могла дольше оставаться у Магожи. Гремели битвы, а она была воительницей и всегда считала себя ответственной за судьбу мира немногим больше остальных. К тому же Совьон надеялась застать последних из черногородского каравана: отряд ушел в Бычью Падь после того, как отвез дань Сармату-змею. Быть может, слухи о возвращении Хьялмы настигли черногородцев раньше, чем они отдохнули и собрались в обратную дорогу.
Совьон по-охотничьи понюхала воздух.
Было тихо. Она проезжала мимо работающих лавок и пекарен, видела маленькие кузни, пышущие жаром, и людей, снующих по делам, – и все же повсюду разливалось вязкое молчание. Оно поглощало звуки: скрипы телег, шаги, разговоры, конский цокот – все. Народ торопился и будто бы боязливо горбился, сливаясь с серыми камнями, мостившими улицы мастеровых.
Совьон знала, что Бычья Падь вступила в войну еще в начале весны и с достоинством выдерживала первые битвы. Но дальше – хуже: Совьон слышала много кривотолков, когда останавливалась в поселениях. Говорили, что дела становились плохи, а Ярхо-предатель отбрасывал противников все ближе и ближе к Бычьей Пади. Что только существование другого дракона оберегало город от сожжения: Сармат-змей не решался в полной мере схлестнуться с братом. Бычья Падь, отрезанная от Пустоши, выживала за счет снабжения с севера, но казна таяла – а ведь приходилось кормить беженцев, прибывающих волнами. Бодибор Сольявич не мог отказать в помощи людям, жившим в его землях, – не их вина, что война лишила их дома.
У князя Бодибора были союзники, княжества помельче и победнее, но основные тяготы обрушились на Бычью Падь. Злые языки сулили: пройдет еще месяц или два, и в самой Бычьей Пади начнется голод. А потом город падет.
Сейчас Совьон в этом убедилась – она повидала многое и почувствовала это носом, кожей, мозгом. Увидела в испуганных лицах горожан, услышала в настороженной тишине: война высасывала из Бычьей Пади последние силы.
Если князь Хьялма был хоть вполовину так умен, как о нем баяли, ему следовало что-нибудь придумать.
Совьон увидела мощные дубовые ворота, украшенные резьбой из пары бычьих рогов, окаймленных узором, – они вели из Внешнего города в Срединный. Однако Совьон понимала, что приют в Срединном городе ей не по карману, и, развернув Жениха, отправилась прочь от площадей, на улицы иного толка: узкие, не чищенные от грязи и помоев, где не было ни мастерских, ни лавок, только ночлежки рабочих и плохонькие корчмы.
