Она не выдержала и неожиданно для себя разразилась злорадным смехом. Смотрите, как он мучится. А что же он тогда не постеснялся такой бесценной возлюбленной, когда полез в её сны! Не по её ли совету он перестал пилить рога! Экспиравит с недоумением поднял на неё кровавые глаза, и она расхохоталась ещё пуще, выпуская из себя дьявола.
– Какое печальное зрелище! – каркнула она и сжала кулаки. – Какая драма! Всеми вожделенная дамочка пустила пулю в висок! Остались у разбитого корыта все! Она – потому что умерла! Адальг её – потому что нет у него больше самой красивой на свете жены! Я – потому что осталась никем, без всего, потерянной, выброшенной, уничтоженной! Мой остров растоптан, поставлен на колени, изуродован! Но самое ценное, сладкое, потрясающее, – что проиграл ты! Ты! Ты! Ах-ха-ха! – и она снова залилась сумасшедшим визгом. Глядя на неё, Экспиравит вытянулся и заледенел. Его губы сжались в тонкую линию. Он, не проронив ни слова, следил за её истерическими па.
– Ты уничтожил нас, раздавил и смешал с грязью, – надрывалась Валь. – Но ты всё же не получил того, чего хотел. Таков Змеиный Зуб! Всё это время Эпонея твоя была у тебя под носом, здесь, под личиной баронессы, а чародейкой твоей была сама баронесса! И ты… ха-ха! Ты… ты всё это время верил идиотским моим придумкам, ты слушал их, ты следовал им, а она тем временем мутила шашни с Лукасом, твоим… ха-ха! Твоим братом! А-а-а! – и Валь взвыла от исступлённого торжества над попранным противником. Готовая поплатиться теперь за всё, потому что видела его онемевшее, глупое лицо. Был он с нею в любви во сне или наяву, теперь всё едино. Теперь Эпонеи нет, и никогда ему не вкусить истинной, желанной победы.
Как и ей больше никогда не стать Благородной коброй, Вальпургой Видира Моррва.
Мгновения шока прошли, и Экспиравит с хрустом смял письмо. В глазах его начало закипать бешенство:
– Как смеешь ты… – зашипел он.
– Это я, я, от начала и до конца прятала её от тебя, убивала, врала прямо в лицо тебе и твоему Валенсо! Я делала это всё ради острова. Ради того, чтобы нас освободил Адальг. Жалко только, что у него не получилось. Но изо дня в день я только и ждала момента, когда настанет твой смертный час. Сейчас уже никто ни в Эдорте, ни в Брендаме не поймёт. Они все сочли меня профурой, слабачкой, что переметнулась к тебе. Но нет, я осталась дочерью Змеиного Зуба. Самонадеянной, попранной, глупой. Но ничего я на свете так не хотела, как того, чтобы ты сгинул, ты и твоя орда головорезов. Я знаю, что ты сделаешь со мною. Разорвёшь меня на куски. Но Рендр меня не забудет. Невзирая на то, что я натворила, заглянув в мою душу, не увидит он тщеславия и неверности. Он будет знать, что я умерла во имя него. Змеиный Зуб – это всё!
– Замолчи! – рявкнул Экспиравит и ударил кулаком по столу. От неожиданности Валь прикусила язык и отскочила от него, стукнулась лопатками о книжную полку. Ей уже было не избежать кары. И его воспрявший в мощи силуэт распахнул когтистые руки. При всей отваге она не могла встречать свою гибель со смехом, она сжалась, потонув в его тени, но не отрывала от него глаз.
Его черты расплылись, стали чернее, его поглотила первозданная темнота. Лишь глаза ярко горели кровью посреди захлестнувшего комнату мрака. Молниеносным рывком он занёс над нею руку. И замер, держа острие когтей прямо над её головой.
Медленное, садистическое успокоение постепенно возвратило его к привычному облику.
– Вы все на этом острове – лжецы, подхалимы, не знающие ни чести, ни обещаний, – еле слышно процедил он. – И ты пользовалась моим милосердием, попирая еженощно клятву о служении, что дала мне. Я не терплю клятвопреступников. Но не хочу… не хочу… – его рука соскользнула в сторону. А сам он, поглядев на притихшую Вальпургу сверху вниз, прошипел:
– Не хочу я тебе смерти, лживая баронесса.
Сердце пропустило удар. Из ретивой, бескомпромиссной партизанки она стала девчонкой, отчаянно ждущей определённых слов.
Но Экспиравит вынес сухой приговор:
– Ты никогда больше не появишься у меня на глазах, леди Моррва. Ты покинешь Брендам. Немедленно. И уедешь жить в Эдорту, и займёшь там любой дом, какой пожелаешь, с моим на то дозволением. И будешь там… жить. Да, жить, – смакуя каждое слово, выговаривал он. – Среди своих возлюбленных змеиных дворян.
Он отвернулся и длинным шагом прошёлся до бюро. Затем рывком выдвинул один из ящиков, достал бумагу и принялся на ней что-то черкать. Валь следила за каждым его жестом с ужасом, понимая, что натворила. Она трепетала, едва дыша, и уже не могла пошевелиться. Каждое мгновение глубже и глубже погружало её в бездну отчаяния шорохом писчего пера.
А он оставил размашистую подпись, придавил перстнем печать и, оставаясь на месте, протянул ей бумагу.
– Забирай. И исчезни, – рыкнул он.
