Они с Сепхинором взгромоздились на Фиваро и расторопно вернулись в замок. Кристор, которого они застали в трапезной, сообщил, что граф сейчас у себя в кабинете. И Валь попросила Сепхинора идти наверх, а сама, прямо в амазонке, устремилась к лорду. Ей было непросто скрывать шальную улыбку на губах, а сердце так и трепетало, предвкушая встречу с ненавистным захватчиком.
Она почти что вбежала в затенённое помещение, что полнилось свежим ароматом сребролунки. И дымок от трубки, взвиваясь меж книжных стеллажей, покачнулся от распахнувшейся двери. Валь ворвалась внутрь, сама не зная, что скажет, и с радостью увидела знакомый чуть согнутый силуэт. Она замерла при входе.
Что-то показалось ей странным. Нет, не рога, увенчавшие покрытую шёлковыми тканями голову. Не на удивление расправленные плечи. А какое-то мертвецкое, обескураженное, несчастное выражение глаз. И застывшая на дубовом столе бумажка вскрытого письма.
– Господин граф, – негромко позвала Валь. Тот моргнул и не сразу, но чуть повернул к ней голову. Казалось, он был ранен.
– Эйра, – обронил он тихо в ответ. И снова уткнулся взглядом в письмо, продолжая попыхивать трубкой.
Валь похолодела. Она нерешительно сделала пару шагов вперёд. Ей хотелось хоть краем глаза увидеть, что там написано. Но граф сам подвинул к ней бумагу. Одна была большая, заверенная подписями, а другая маленькая и исписанная изящным женским почерком. Валь сперва побежала глазами по второй, с первых строк понимая, кто автор.
«Граф Эльсинг,
Я оставила несколько писем разным людям, это – для вас. Я вас ни в чём не виню. Я была слишком свободолюбива, распутна. Я поплатилась за свою легкомысленность. Поверьте мне, я наказана достаточно – своей судьбой, этой ужасной войной и своей виной перед всем миром. Можете не проклинать мою бедную душу. Я сожалею обо всех своих решениях за последние полгода. Я ужасна. Я сломала десятки тысяч судеб, знакомых мне и абсолютно неизвестных; я попаду в ад, и заслуженно, но не в силах больше выносить ад на земле».
Холод разлился по жилам. Валь медленно перешла глазами к письму от Адальга:
«Экспир,
Я предлагаю тебе наконец уже мир. В обмен на остров этот дрянной, на контрибуции, на что ты там пожелаешь. Эпонея у меня, она покончила с собой выстрелом в висок. Она не достанется больше никому, и я надеюсь, что теперь ты наконец доволен.
Его Величество Адальг Харц, владыка Шассы, девяти графств и прилежащих территорий, подписано в Харциге 13-го июня».
Эпонея? Взяла и так просто?
Валь оцепенела, снова и снова перечитывая оба послания. Она не могла в это поверить. Ещё, кажется, вчера Эпонея где-то тут разгуливала со своим Лукасом, жаловалась на неудобные островные наряды и пела величественную арию о любви. Такая юная и такая пылкая, красивая, одарённая, всеми обожаемая… зачем?
Ватной рукой Валь отложила оба письма и уставилась на сломленного Экспиравита. Слова не шли на язык. Но она кое-как выдавила из себя:
– Ты уверен, что это правда?
– Уверен, – прошептал Экспиравит. – Не ты ли, чародейка, говорила мне слушать себя. Я слушал и услышал – это не ложь.
Что он чувствует? Глядя на него, Валь даже не могла ответить на этот вопрос. Тягостная боль словно приковала его к креслу. Её саму, Вальпургу, скорее просто ошеломило. Души её едва коснулся перст Бога Горя. Но так ли она несчастна из-за гибели молодой королевы, как мятежный граф?
Её неутолимое желание получить от Экспиравита отклик, заставить его себя заметить, всё равно не утихало. Конечно, он был расстроен из-за того, что не свершит свою клятву. Но разве это было так уж горестно, когда рядом стояла она, его придворная чародейка? Он ведь даже не любил эту Эпонею.
– Ты винишь себя за то, что она это сделала, – догадалась Валь. Стоя за его плечом, она боялась нарушить его траур. И всё же так хотела. Руки сами тянулись к его спине. Однако сперва она должна была услышать, как он говорит. Хоть несколько слов.
– Наверное, – бесцветно отозвался Экспиравит.
– Но ты шёл за клятвой.
– Клятва… – эхом ответил он. – Единственное, что могло подарить мне семью, – вот что такое это клятва. Только Эпонея могла стать моей женой. Только из-за неё, несчастной, я затеял всё это восстание. А теперь… – голос его на мгновение надломился, – она мертва.
Он снял с шеи кулон и раскрыл его, глядя в ненастоящее лицо своей невесты. Смотря на то, как его чёрные пальцы бережно держат изображение Эпонеи, Валь вдруг задохнулась от бури негодования.
Самая что ни на есть низменная ревность обуяла её. Она шумно схватила ртом воздух и отступила на шаг назад. Глаза её глядели бешено, и она чувствовала, что попросту не может держать себя в узде. Она пережила страхи, унижения, муки выбора. Но увидеть, как этот нечестивец из её сна на самом деле принадлежит не ей, она не могла. Только не второй раз, как с Адальгом. Адальгу она ничего не могла сказать, он был королём. А этот – этот был врагом, сволочью, кровососом козлорогим!
