Колеса еще немного молчат, а потом вспыхивают так ярко, что Дафина зажмуривается. Вновь открыв глаза, она видит посреди перекрестка еще одно действующее лицо, только оно не летает, а копошится.
Мальчик.
До чего странный мальчик…
С виду всего пару месяцев — совсем кроха, и ползать не должен. А он, судя по всему, даже бегает. Голый. Кожа серебристая, на голове копна волос стального цвета, глаза сияют, как две луны, на пальчиках чернеют острые коготки. Смотрит на царевну-витязя снизу вверх и улыбается; по темно-лиловым губам скользит раздвоенный фиолетовый язычок.
Дракуленок похож на маму, понимает Дафина. Ответ на заданный вопрос кажется очевидным, но что-то не дает сказать это тотчас же. Она приглядывается, одновременно задвигая жуткий страх, у которого множество причин, куда-то в отдаленные уголки чертогов разума.
В картине, что открылась ее взору, есть какая-то несуразность, неправильность… Асимметрия!
— Ребенок, — говорит Дафина, по-прежнему не слыша себя, но уже не пытаясь кричать. — Знает. Кого. Любит.
Взмахом руки она указывает на расстояние между дракуленком и колесами: едва появившись точно в центре перекрестка, он чуть-чуть сдвинулся в сторону золотого существа. Значит, оно ему дороже. Значит, оно и есть его мама.
— Он твой.
Колеса вновь начинают говорить, и на этот раз так быстро и громко, что кровавые буквы сливаются друг с другом, — даже если бы Дафина могла их прочитать, она бы не успела, но она не может, ибо перед глазами у нее все заливает красным, весь мир становится краснее некуда, и царевна-витязь теперь точно знает, какого цвета боль.
Дальше они идут вдвоем.
Точнее, Дафина идет, а дракуленок восседает у нее на плече, вцепившись коготками в кафтан и сопя на ухо. Он не умеет или не желает говорить, но в прищуренных глазах светится совсем не детский — и даже не человеческий — ум. Деревья в колдовском лесу становятся выше, но сами заросли уже не такие густые, и вокруг как будто светлеет, хотя на небе по-прежнему покачиваются и мерцают парные звезды. Знать бы, что здесь считается признаком рассвета.
Наступает момент, когда царевна-витязь уже не может обманывать саму себя: от усталости она засыпает на ходу, спотыкается о каждую кочку, заставляя дракуленка шипеть и вонзать когти в плоть.
В конце концов, беспомощно оглядевшись по сторонам, Дафина садится прямо на тропе, скрестив ноги, и прячет лицо в ладонях. Черная гладит ее по макушке. Это все сон, сон, она скоро проснется, и… ее повезут к колодцу, чтобы отдать балауру на съедение.
Дракуленок, пыхтя, сползает на землю и забирается в трайсту, проверяя припасы. Вскоре он начинает чавкать. Дафина, тяжело вздохнув, отбирает у него краюху, разламывает и возвращает половину.
Через некоторое время — час? два? пять? — царевна лежит на тропе, свернувшись клубочком, чувствуя спиной теплую серебристую шкурку мирно сопящего дракуленка, устремив взгляд в пустоту.
А потом она слышит музыку.
Где-то внутри нее притаилось интуитивное знание о том, что с тропы сходить нельзя, но теперь оно уже не кажется неоспоримым фактом. Флуер звучит тоскливо, как ветер в коридорах замка в ненастную ночь, и Дафине мнится, что там, за деревьями, есть тот, кто сможет ей помочь. Она отвечает на зов — решительно встает и идет влево, забыв про дракуленка. Тот, проснувшись, моргает ей вслед, тихонько шипит и, запустив руку в брошенную трайсту, вытаскивает клубок. Привязывает нить свободным концом к кустику на обочине и ковыляет следом за Дафиной, прижимая клубок к груди.
Музыка становится все громче и настойчивее, а еще — сложнее. Это не дойна, не жалоба на невыносимую бренность бытия, человеческого или змейского. Это нечто замысловатое, как философский диспут царя с каким-нибудь заезжим мудрецом, и хитроумное, как интриги бана Влайку. Мелодия, словно рыболовный крючок, тащит ее к рыбаку.
У самого края поляны царевне каким-то чудом удается схватиться за низкую ветку и перевести дух. Она лишь отчасти понимает, как здесь оказалась, но морок все еще действует, лишая страха. Дафина смотрит вперед.
