Посреди поляны, залитой бледным светом — как будто лунным, даром что Луны в небе нет, — стоит человек, окруженный туманом. Мужчина. Не змей — слишком хрупкого телосложения, да и не слышала Дафина, чтобы у змеев были такие белые волосы. Одежда на незнакомце когда-то была белой, но истрепалась и запачкалась, так что теперь она серая, местами черная. У него и кожа белая, понимает Дафина, приглядываясь как следует, и длинные пальцы на дудочке, и та часть лица, что видна сквозь туман, цветом напоминают тесто. Он играет с закрытыми глазами.
Посмотрев вниз, она видит, что ноги музыканта… закопаны в землю до лодыжек. Судя по всему, он вырыл яму, встал в нее и забросал землей. Но зачем? Вновь взглянув на его сосредоточенное лицо, царевна замечает кое-что еще. В тумане, кружащемся возле музыканта, проступают фигуры.
Чьи-то обнаженные руки.
Чьи-то плечи, тонкие талии, окутанные полупрозрачной тканью, круглые пятки.
Чьи-то ясноглазые лица и длинные, очень длинные волосы.
Все это свободно парит над землей.
Чем внимательнее Дафина — и чем сильнее она освобождается от чар, — тем отчетливее слышится тихий женский смех и шепот на непонятном языке. Иеле летают вокруг музыканта, трогают его жемчужные волосы бестелесными пальцами, пытаются заткнуть дудочку, тянут за одежду. Он не перестает играть.
И тут по другую сторону поляны раздается шорох, и из кустов выбирается кролик. Обычный серый кролик с длинными мягкими ушами. Несмелыми прыжками подбирается он к музыканту, останавливается у его ног и, чуть помедлив, начинает рыть, с каждой секундой действуя все более сосредоточенно.
Смех иеле становится громче.
Музыкант нервничает. Это заметно по тому, как он поводит плечами — словно пытается без помощи рук стряхнуть со спины назойливого слепня; чуть приседает, борясь с инстинктивным желанием высвободить одну ногу и дать кролику пинка. Впрочем, одну ногу зверек уже почти освободил…
— Наш-ш-ш… — шепчут иеле. — Заберем с собой. Наконец-то заберем… Будем вместе летать, пока ты не станеш-ш-шь сухим и тонким, как ветош-ш-ш… Конец тебе, Алистар, сын моли…
Он продолжает играть.
А кролик — рыть.
Дафина, вцепившись в ветку, лихорадочно перебирает в памяти все, что ей известно про иеле по рассказам наны. Воздушные плясуньи и в мире людей обожают такие уединенные места. А еще им нравится уносить в небо тех бедолаг, кому случится помешать их веселью. Но, кажется, они гораздо опаснее для мужчин, чем для женщин.
Поди знай, что случится с ней в нынешнем облике.
Раздается треск — ветка, оказавшаяся сухой и надломленной, окончательно отделяется от дерева. Она пару локтей в длину, не слишком тонкая и не слишком толстая. Дафине ни разу в жизни не приходилось драться, но каким-то образом ее руки сами берутся за импровизированную дубинку нужным образом, и остается лишь ринуться на поляну, что царевна-витязь и делает.
От удара кролик отлетает почти к самым кустам, из которых и появился. Подскакивает, шипит совершенно не по-кроличьи и, задумавшись на мгновение, исчезает в лесу, вильнув пушистым хвостиком.
Теперь шипят иеле:
— Ты кто? Муш-ш-ш или ш-ш-шена?
Дафина молчит, стоя с палкой наперевес. Как будто бесплотным существам можно причинить вред таким способом…
— Я с-с-снаю. — Одна летунья приближается к ней, почти лицом к лицу. Черты иеле то проявляются, то исчезают в воздухе, и от необходимости постоянно сосредоточивать на них взгляд начинает болеть голова. — Ты змейс-с-ская мерс-с-сость.
Она проводит ладонью по плоской груди царевны-витязя, хихикает и ныряет вниз. По телу Дафины проходит волна трепета и жара, не похожая ни на что испытанное прежде. Она взмахивает палкой и чувствует, что воздух стал плотным, неподатливым; но иеле смеются — им не больно. Дафину вновь атакуют жар и трепет, а невидимые пальцы трогают ее в самых немыслимых местах, будто забираясь внутрь. Остатки решимости тают, как снег весной.
— Увидимся, мерс-с-сость, — шепчет на ухо тихий голос. — Увидимс-с-ся.
И иеле исчезают — уносятся прочь, то ли сотворив порыв ветра, то ли оседлав его.
— Ох, дружище… — говорит музыкант, в какой-то момент переставший играть.
Царевна-витязь поворачивается и смотрит на него: глаза у «Алистара, сына моли» самую малость зеленоватые, цвета несвежего молока, и точки зрачков кажутся дырками в ткани бытия.
— Я не знаю, кто ты такой или что такое, но ты спас мне жизнь — и теперь я твой должник.
