Писк на дереве затихает, потом сменяется встревоженным курлыканьем. Алистар вытирает пот со лба, оставляя на нем серую полосу грязи. Качает головой. Дракуленок снова, ворча, вскарабкивается на плечо Дафины. Маленькое происшествие кажется таким простым и бестолковым, что никому не хочется говорить. Но усталое молчание длится недолго.
На них падает тень.
Точнее, тень затмевает часть ночного неба — очень большую его часть — и вытесняет воздух. Тень тяжело опускается на край обрыва и застывает там — одновременно необъятная и плоская, как дыра в занавесе, за которым тьма. Дафине кажется, что она видит силуэт — крупную голову с мощным клювом, огромные крылья, — но на самом деле это лишь ее воображение пытается придать существу хоть отчасти понятный облик.
— Пажура… — шепчет Алистар у нее за спиной. — Крылатая царица…
Голова-не-голова поворачивается, наклоняется ближе, сминая ткань реальности, и на Дафину накатывает дурнота. Хочется повернуться и убежать в лес, но нельзя. Пажура приближается еще сильнее, а потом кончиком клюва касается ее лба. Капля крови стекает на переносицу, и царевна каким-то образом понимает, что этого прикосновения и этой капли птице-не-птице достаточно, чтобы узнать о ней все. Проходит еще один томительно длинный миг. Черная плоскость разворачивается, падает к ногам Дафины. Молчаливое приглашение.
Дракуленок на плече шипит.
— Если ты не передумал, Алистар, — говорит Дафина.
Вместо ответа музыкант нервно смеется и кладет руку ей на второе плечо.
Ощущения очень странные: Дафина держится за ничто, летит сквозь ничто, но при этом не боится упасть, хотя, казалось бы, нет участи ужасней, чем вечно падать в пустоту. Мимо мчат печальные звезды змейского мира — они тихо поют бесконечные, безумные песни в ожидании конца собственной жизни или всего мироздания, — и остается лишь туман. Сколько еще лететь, никто не знает.
В какой-то момент дракуленок у нее на плече говорит:
— У-у-у!..
И показывает вниз.
Дафина смотрит на свои руки — по ощущениям, ее пальцы погружены во что-то мягкое, похожее на перья и пух, но если верить собственным глазам, то там ничто. Однако это ничто, судя по всему, пьет ее кровь: на предплечьях выступили синие жилы, кожа побелела, и снизу вверх волной подымается слабость. Это не плата за перелет через пропасть между мирами, понимает царевна и сама удивляется своему спокойствию. Это плата за прикосновение к тьме.
Она засыпает и видит во сне ветви пышно цветущей яблони, такой огромной, что ее крона могла бы удержать весь мир.
А потом в лицо ей дует легкий ветерок, принося знакомый запах сосен. Дафина открывает глаза, заранее зная, что увидит: место, знакомое по описаниям наны, — даром что сама царевна там ни разу не была. Большое озеро, похожее на черное зеркало, которое зына уронила в предгорьях; лесистые берега и на дальнем плане — суровые пики Железных гор. Выбери она длинный, но безопасный путь, была бы сейчас на каком-нибудь перевале.
За горами тает закат того же дня, зарю которого она встретила в Сандаве.
В густых сумерках на другом берегу смутно белеет изваяние.
Дафина, не думая, идет к воде — обескровленные, бессильные руки болтаются, как две веревки, — и та сразу же вздымается стеной. Как будто царевна могла бы пройти по поверхности озера, как по суше, как будто нужна еще одна преграда, чтобы не пустить ее к цели… Она все равно подходит к этой водяной стене вплотную, видит расплывчатое отражение — стройный темноволосый парень в кафтане, с дракуленком на плече, с бледным призраком за спиной — и утыкается в него лбом. Прохладная поверхность кажется стеклянной.
По щекам текут слезы.
— Ну что ты, не надо… — просит Алистар. Берет ее за руку, ахает и начинает растирать предплечье, чтобы кровь вновь потекла по жилам. — Уже ночь. Сейчас нет смысла пробираться туда через лес — сомневаюсь, что тебе охота встретиться с медведем. В этой глуши вряд ли стоит рассчитывать на чью-то помощь… Переночуем, а завтра снова в путь, и засветло будем у источника, вот увидишь! Ну что за это время изменится?
