Обратно на тропу их выводит дракуленок: забирается к Дафине на плечо и начинает потихоньку сматывать нить, ворча — пусть нечленораздельно, но с явным неодобрением. Алистар бредет следом и говорит, говорит, говорит. Пожелай царевна-витязь ответить на какой-либо из его вопросов, не дал бы он ей шанса.
— Ты понимаешь, что произошло? Знаешь, как эти красавицы берегут свои песни? Но я ее вытащил, у меня получилось! Никому еще не удавалось выведать их тайную мелодию, а я смог! Конечно, если бы они меня сцапали, это… а, не важно! Ты мне помог, и я смог!
И так далее.
Музыкант слеп как крот, но каким-то образом умудряется неплохо ориентироваться в лесу — по крайней мере, пока они пробирались сквозь заросли, он ни разу не стукнулся о дерево, вот и прямо сейчас, на тропе, идет совсем уверенно. Если не смотреть в глаза, и не поймешь, что незрячий. Он тянет руку к дракуленку — тот клацает зубами и шипит. Новый попутчик смеется.
— Непростой ты человек, Дафин.
Она была немногословна: имя, важность дела, цель пути.
Почему-то эта цель кажется все более далекой.
— Я ни разу не бывал у Змеиного источника, хотя слышал о нем, конечно. Ты знаешь, откуда взялась статуя? Вижу, знаешь… А как собираешься вернуться из мира змеев в мир людей? Мм?
— Пойму, когда дойдем, — отвечает Дафина, когда пауза затягивается.
— Исчерпывающе… — бормочет себе под нос Алистар и ненадолго умолкает, чтобы с новыми силами начать рассказ о том, как всю свою жизнь посвятил музыке, как обошел два мира и нацелился на третий и как ему не страшны ни иеле, ни змеоайки, ни балауры.
«Знал бы ты», — думает царевна-витязь, но не перебивает, и поток алистаровского красноречия все льется и льется рекой неудержимого бахвальства, от которого даже дракуленок в конце концов начинает раздраженно хмуриться и издевательски пыхтеть.
А потом они выходят на опушку, и оказывается, что тропа ведет к краю обрыва.
Дафина опасливо приближается. Дна пропасти не видно, как и другой стороны — все тает в клубящемся черном тумане, непроницаемом для света звезд и серебристого лесного сияния, чей источник так и остался тайной для царевны-витязя. Она легким пинком отправляет в полет камешек, лежащий на краю, но ничего не слышит — он как будто вываливается из реальности. Может, все правильно? Может, надо просто закрыть глаза и сделать шаг?
Дракуленок впивается когтями ей в плечо, и одновременно Алистар тихо говорит:
— Я бы не стал.
Она тяжело вздыхает и садится на ближайший обломок скалы, уронив голову на руки. Музыкант что-то объясняет про битву великанов-новаков, которых не вынесла земля и обрушилась даже не до Преисподней, а глубже; Дафина же вспоминает слова наны. Наверное, она что-то не так поняла и надо было выбирать длинную, но безопасную тропу. А вдруг Безымянный здесь и сгинул?..
Вдруг из тьмы какой-то звук, и она машет Алистару, призывая его замолчать.
Писк?
Дафина вскакивает и бежит на звук, сама не понимая зачем. Дракуленок падает, не удержавшись, и оставляет глубокие царапины на ее спине. Бежать приходится долго — здесь все расстояния не те, чем кажутся, — и в конце концов во тьме впереди вырисовываются очертания огромного старого дерева. Писк идет откуда-то из его кроны, и, оказавшись достаточно близко, она понимает, в чем дело.
По обожженной старой коре ползет гадюка, нацелившись на гнездо, едва заметное высоко в листве. Гадюка с виду совершенно обычная, хотя довольно крупная. Она уже преодолела две трети пути, еще немного — и птенцам не поздоровится.
Случись такое несколько дней назад — до битвы Безымянного с балауром, до огненных колес на перекрестке и иеле с их зачарованным кроликом, — Дафина бы растерялась и испугалась. Теперь же она без малейших раздумий хватает с земли камешек и швыряет в гадину. За первым камнем летит второй, третий, а когда к ней присоединяются Алистар и дракуленок, на змею обрушивается каменный ливень. Та шипит, извивается и нехотя сдается.
Отползает.
