Женщина под вуалью несла безымянного мальчика среди книг, целеустремленная и неотвратимая, словно капля чернил, сорвавшаяся с пера. Где-то под сводами невероятной библиотеки пищали и хлопали крыльями летучие мыши, возмущенные появлением чужака. Пахло перечной пылью, выделанной кожей и влажным мхом. Запахи и звуки стали нитями, которыми пришила его к реальности, похожей на странный сон. Он вспомнил площадь, полную мертвецов, и впервые ужаснулся той голодной бездне, что разверзлась на месте прочих воспоминаний — все они сгинули, точно город во время землетрясения.
… женщина под вуалью… спасительница или губительница?.. положила его на стол, будто еще одну книгу. Испорченную, с разорванными, испятнанными, рассыпающимися страницами. Годную разве что на растопку.
— Нет. Ты не книга. Ты пока что даже не бумага, хотя вы связаны и в чем-то похожи. Возможно, в бумагу ты превратишься и в конце концов станешь книгой, но нельзя исключать, что тебе уготована иная участь.
— К-к… какая?
Со всех сторон с полок надменно взирали корешки. В вышине раздавался сердитый писк. Хозяйка библиотеки повернулась спиной к безымянному мальчику и откинула вуаль, а потом подошла к одной из полок, чтобы выбрать некий томик. Тот задрожал в ее тонких, сильных, когтистых пальцах, пытаясь то ли взлететь, то ли раскрыться по собственной воле, и из-под обложки вырвались лучи ослепительно яркого света, который в этом подземном мире, пахнущем выделанной пылью, влажной кожей и перечным мхом, казался веером прорех в ткани бытия. Хозяйка стояла, молитвенно сомкнув ладони, но между ними была не толика пустоты — между ними была сияющая, своевольная, опасная книга.
Профиль хозяйки был смертоносным, как жало стилета.
— Есть те, в ком мало пользы… Лишь шкура, годная на переплет, и жилы, которыми я прошиваю листы. Кто-то умеет собирать крапиву, коноплю и лен, кто-то — обдирать их, вымачивать в собственных слезах или мять, трепать и чесать. И так далее… Пока ты лишь охапка придорожной крапивы, которую я сорвала, когда она случайно попалась мне на глаза. Возможно, в тебе есть нужное мне волокно; возможно, я ошиблась. Есть только один способ это проверить.
Она наконец-то разомкнула ладони. Книга-пленница взмыла к потолку, разогнав летучих мышей.
И обернулась Солнцем.
«…охапка придорожной крапивы…»
Когда под потолком библиотеки вспыхивает звезда и мгновенно прогоняет , он осознает, что не лежит на столе, а растет на обочине дороги, вблизи от засады, где разбойники ждут купцов, едущих с ярмарки. И у городских ворот, под стеной сторожки — молодой и неуклюжий стражник как раз уронил в него шлем и пытается достать палкой, чтобы не обжечь руки. И на заднем дворе трактира, возле поленницы, в том самом месте, где трактирщик щупает молоденькую служанку пониже спины, а она смеется и кивком указывает на сарай; и еще у ступеней покосившегося крыльца старушки, которая все ждет витязя, чтобы произнести напутственные слова, столь нужные перед битвой с девятиголовым балауром. Он всюду, и ему хорошо. Его уже не раз топтали, рубили и жгли, мстили за покрытые волдырями руки и прочие части тела, хотя на самом деле он никого не трогал — люди все делают сами. Так или иначе, что бы с ним ни творили, он не печалится, поскольку знает, что через некоторое время вырастет вновь.
Как же славно, когда ты не безымянный, беспамятный, больной мальчик, а всего-навсего крапива. Мысли твои зелены и жгучи, голова легка — не зря ее ветром колышет, — и есть у тебя все, о чем только можно мечтать. Живешь беспечально, вонзив в землю когти-корни, пьешь воду небесную, тянешься к Солнцу, но держишься в тени, чтобы не сгореть. Засыпаешь, когда засыпает все вокруг, и воскресаешь весною, как прежде, веселый и злой. Ни чума, ни сума, ни тебе не страшны.
Впрочем…
