Она позволяет ему отвести себя подальше от воды, усадить на камень и едва замечает, как музыкант в одиночку берется за обустройство ночлега и приготовление ужина. Точнее, сперва он ловит ужин: прихватив котомку, уходит в лес, чтобы вернуться через некоторое время с торжествующей и слегка злорадной ухмылкой на лице. Щека испачкана в земле, в волосах застряла веточка; одной рукой он держит за уши кролика — это вполне может быть тот самый кролик, который чуть было его не погубил.
Дракуленок, все это время дремавший на коленях у Дафины, приподнимается и заинтересованно хмыкает. Потом сползает на землю и начинает резво таскать хворост.
И вот уже горит костер…
Дафина трет лицо руками — силы давно вернулись, но кончики пальцев все еще кажутся чужими, бесчувственными, — и думает о том, что она могла бы рассказать этому странному музыканту всю правду. Его как будто не тревожит молчаливость попутчика; он болтает о всякой ерунде, отвечая на хмыканье и ворчанье дракуленка, и возится с крольчатиной с видом заправской кухарки. Сколько лет он ужинает вот так, под открытым небом, в компании случайных людей? Сколько он видел и узнал? Его вряд ли можно чем-то удивить.
Да, она могла бы…
— Пустите погреться, — доносится с вершины ближайшей ели, старой и кривой. — Я так замерзла…
Царевна вздрагивает. Алистар и дракуленок замирают.
Все трое смотрят на ель.
— Пустите погреться, — повторяет кто-то. — Тут холодно и голодно…
Голос жалобный, надтреснутый, вроде старческий, но каким образом старая женщина оказалась даже не под деревом в глухом лесу, а на дереве? И к тому же это не просто старая женщина, а лгунья. Чутье Дафины, о котором сказали урситоаре, не дает сбоев.
Старуха — существо, которое обращается к ним с ели, — врет.
Царевна снова вспоминает Безымянного. Сейчас все в их руках: если ответить на зов, нечто спустится к костру и их жизни окажутся в опасности. Но если не ответить? Завтра она наберет воды из источника и отправится в обратный путь и, что бы ни случилось в Сандаве, до конца дней будет думать о тайне, оставшейся неразгаданной. Не то чтобы она мнила себя сильнее фэт-фрумоса, который расправился с многоголовым балауром. Не то чтобы ей хотелось рисковать своим и чужим будущим…
— Пустите меня к огню, — в третий раз просит существо.
Дракуленок смотрит на Дафину, Алистар — перед собой. Они уступают выбор ей.
— Спускайся, — говорит царевна. — Добро пожаловать.
Черная, стоя за спиной, кладет ладонь ей на макушку.
Громко шелестят ветки, осыпаются сучки и кусочки коры. Ель трясется, словно в судорогах, и длится это долго, потому что тварь большая — даже странно, как она поместилась на верхушке. Верхняя часть ее тела и впрямь принадлежит очень старой женщине — пегие космы, уродливое лицо с крупными чертами, с тяжелой челюстью и большой язвой, почти дырой, в правой щеке; костлявые руки и пустые груди, закинутые за спину. А вот ниже талии начинается мощный и очень длинный чешуйчатый хвост. Край каждой чешуйки слабо мерцает серебром. Хвост обворачивается вокруг костра и путников, и кажется, что он мог бы сделать это дважды или трижды.
— Вечер добрый… — Змеоайка передней частью тела приближается к костру и забирает кусок мяса, предназначавшийся Дафине. — Мм, вкусно. Куда путь держите?
— В Сандаву, — быстро говорит Алистар, как будто опасаясь, что Дафина выдаст змеоайке их истинную цель. — А оттуда — по главному тракту в Аквинк.
— Вот оно что… — Тварь выплевывает косточку и принюхивается, будто уловила запах еще более привлекательный, чем жареное на углях мясо. — А почему ты на меня не смотришь, мил-человек? Или мой облик тебе противен?
— Ну что ты, матушка, — отвечает Алистар любезным тоном. — Просто я…
«Слепой», — хотел бы он сказать, но тут змеоайка смотрит музыканту прямо в незрячие очи, и он замолкает. Лицо его делается мягким, глупым, словно он заснул, однако глаза остаются открытыми. Рот приоткрывается, и на нижней губе собирается слюна.
Змеоайка переводит взгляд на дракуленка, который шипит и прыгает Дафине за спину, где начинает тихо скулить.
— Штош-ш… — Тварь впервые шипит. — Отдай мне камень, который забрала у моего сына, и я отпущу тебя.
Дафина касается кончиком языка гладкого камня, который почти целиком вплавился в нёбо, утонул в нем, как в масле. Черная возвращается и давит ей ладонью на макушку, словно заставляя склонить голову перед змеоайкой.
— Я пришла сюда за водой, — тихо говорит девушка. — Без воды не уйду.
— Перебьешься!
Хвост чудовищной старухи вздрагивает, и кажется, что от него вздрагивает и сама земля.
— Вода потому живая, — продолжает змеоайка чуть спокойнее, — что в ней непрожитые жизни целого народа. Я наказала их за гибель моего старшего сына, мне и решать, что делать с водой. Я говорю: она никому не принесет пользы. И не тебе со мной спорить.
— Это почему же? — спрашивает Дафина быстрей, чем успевает подумать о том, что же ей делать дальше.
— Потому что из-за тебя умер мой младший сын.
Судьба Безымянного сразу становится понятна: он действительно здесь был и здесь нашел свой конец…
— Ты его убила, — говорит царевна.
