Змеоайка сразу же понимает, о ком речь. Она тыкает костлявым пальцем куда-то в сторону. Дафина невольно смотрит туда и видит еще одно дерево — на этот раз не ель, а очень старый и мертвый дуб. От ее взгляда — или жеста полуженщины, полузмеи — кора раздвигается, открывая спрятанное внутри: черный, будто облитый смолой, скелет.
— А сердце его при мне. — Змеоайка почти урчит от удовольствия, другой рукой показывая Дафине осколок хрусталя, внутри которого алым пульсирует пламя. — Торчать ему там до скончания веков. И не тебе со мной спорить!
Собственное сердце Дафины бьется так быстро, что вот-вот выскочит из груди, рука Черной все сильнее давит на голову. Смирись. Склонись. Признай, что с самого начала поступала неправильно, идя наперекор судьбе и призывая черную магию — впуская ее в свое тело! Твое место в Сандаве, рядом с баном Влайку, который и будет править царством от твоего имени, а родители твои пожили достаточно — теперь пусть в раю поют гимны, как и положено тем, кто принял мученическую смерть от руки злодея. Ты родилась всего лишь с бесполезным талантом отличать ложь от правды, ты не получила от урситоаре ни богатырской силы, ни дара предвидения, ни даже волшебного помощника.
Хотя… волшебных помощников нашла сама. Теперь они от тебя зависят.
Рука на макушке становится тяжелой и костлявой, на пальцах отрастают когти.
Ей ли спорить с тем, что появилось в этом мире раньше людей?
И все же, все же…
…в спину Черной вонзается сияющая стрела.
Раздается тихий крик, и рука, камнем давящая на макушку, исчезает.
Дафина хочет коснуться кончиком языка камня в нёбе, но камня нет — там лишь гладкая плоть, какая и должна быть, а частица балаура исчезла, растаяла. Царевна улыбается, смотрит на свои руки и видит богатую вышивку на тяжелых рукавах парадного платья, видит темные косы, словно две реки. Мир больше не похож на ветхую тряпку сродни той, которую она все еще прячет; он стал страницей, чистой страницей, на которой можно написать любые слова.
Она встает: прямая, ровная, словно молодое деревце.
Змеоайка смотрит на нее снизу вверх и шипит.
Окажись на месте Дафины обычный герой, любой фэт-фрумос, он бы выхватил меч или палицу, свистнул верного пса или боевого коня-нэздрэвана и бросился в бой. Он бы крушил и рубил змеоайку, а она рвала его на части и кусала ядовитыми зубищами, и длилась бы эта битва три дня, а то и семь. Он бы победил… Или нет? Одного витязя женщина-змея уже заточила в дерево, перед этим вырвав у него сердце. Окажись на ее месте обычный герой, он бы погиб, не заслужив ни песен, ни преданий в свою честь. Как и произошло по меньшей мере один раз.
Дафина просто переворачивает страницу.
И змеоайка рассыпается в пыль.
Если перевернуть еще одну страницу — Дафина, конечно, это сделает чуть позже, — то пустая фляга наполнится живой водой, слезами древнего изваяния, искуплением за давнее преступление, которого другая царевна не совершала, но наказание за которое взяла на себя. Слепой музыкант с жемчужно-серыми волосами отправится с этой флягой в Сандаву, а дракуленок, предпочитающий вместо разговора язвительно хмыкать, будет его охранять в пути — длинном пути через горы, — время от времени превращаясь в серебряное колесо, пылающее золотым пламенем. В конце концов все будут живы, здоровы, счастливы и обязательно встретятся.
Это будет потом.
А пока что Дафина смотрит на хрустальное сердце в своей левой руке и тряпицу с тремя бурыми каплями крови — в правой. Ей совершенно понятно, что означала и означает эта тряпица. Она могла бы притвориться, что загадка осталась неразгаданной; могла бы вложить сердце в грудь скелета, дождаться, пока он обрастет плотью, поцеловать его и вместе с ним отправиться то ли в Сандаву, то ли куда угодно, чтобы люди сложили об их любви новые песни.
Но ведь ей известен ответ.
Она поступает иначе.
