Кто-то тяжело вздыхает.
— А я думал, она решила уморить меня голодом… — Голос тихий, дрожащий. Нет сомнений, что говорящий старше Крапивника — уже не мальчик, а парень, просто обессиленный. — Подойди, пожалуйста. Я не кусаюсь…
Подавив сомнения, вновь прибывший идет на звук, но обитатель темной комнаты почти сразу признается:
— Хотя нет, я кусаюсь… я могу…
Тут громко звенит натянутая цепь, и он срывается на глухое, жутковатое рычание, переходящее в протяжный вой. Крапивник замирает, весь сжимается. Птичьи инстинкты требуют немедленно улететь, удрать, но он не птица, а человек и потому стоит на месте.
— Чуть ближе. Еще чуть-чуть. Хватит. Положи миску на пол, чуть подтолкни. Вот так. А сейчас убирайся.
Крапивник выполняет все, о чем его просят, и тихонько пятится к порогу. Там ему наконец-то удается изгнать из себя почти все птичье, и, когда страх исчезает, на смену ему приходит любопытство. Он понимает: другая возможность поговорить с тем, кто слишком хорошо изучил чужой… волчий?.. язык, представится не скоро.
Ученик ест шумно, жадно, фыркая и порыкивая.
— Ты кто такой? — спрашивает он, судя по звуку, облизнувшись. — Новенький? Или я тебя забыл?
— Новенький, — кивает Крапивник.
— Я Юстин. Но теперь меня все кличут Волчком. А тебя, наверное, Лоскутком? Или Красавчиком?
Теперь его голос звучит иначе — сыто и самодовольно. Крапивник чувствует приманку: он должен, малодушно пропустив мимо ушей безыскусное оскорбление, спросить, откуда взялось такое прозвище и что вообще происходит, чтобы Юстин-Волчок снизошел до объяснений. Но тут внутри него просыпается что-то неведомое, черное, могучее, способное рычать не хуже волка. Стиснув зубы, он поворачивается, собираясь сделать то, что и велел ему Волчок совсем недавно, — убраться.
— Постой… — раздается позади, когда Крапивник выходит в пустынный коридор. — Погоди… ты… я должен был спросить, как тебя зовут, новенький. Посиди со мной немного, у самого порожка, дальше не надо. Я… я здесь так давно, что почти разучился с людьми разговаривать.
Крапивник опять ненадолго замирает.
Птица бы улетела, но он не птица. Он — человек.
…Ученики все время читали, но лишь те книги, которые для них выбирала Дракайна. Крапивник втайне полагал, что так обстоят дела только с младшими и через некоторое время он сможет сам выбирать полки и тома, но рассказ Волчка, который был лет на пять старше, разочаровывал и заставлял все больше сомневаться. Все складывалось так, что наставница до самого Испытания будет определять, какими историями он заполнит свои чертоги памяти.
Обычно нужная книга ждала ученика на столе или в каком-нибудь укромном уголке, и он безошибочно понимал — вот следующий урок; чья-то повесть, полная наставлений, страстей, описаний далеких земель. Юстин очень долго был одним из тех, для кого это правило всякий раз срабатывало безукоризненным образом, пока не приключилось нечто странное. В нише в одном из отдаленных коридоров, куда он приходил со свечой, чтобы уединиться и почитать, обнаружились две одинаковые с виду книги вместо одной.
— Я решил, что так надо, — тихо рассказывает Волчок. — Ты уже заметил, наверное, что мы нечасто обсуждаем друг с другом прочитанное. Я подумал: может, такое уже с кем-то бывало, просто мне об этом не рассказали. И прочитал сперва одну книжечку, потом — другую.
Первая оказалась довольно скучной: в ней рассказывалось о сапожнике, который жил в некоем маленьком городке. Был он сыном сапожника и внуком сапожника, лавку свою намеревался в конце концов передать старшему из семи отпрысков; городская жизнь представляла собой чередование дней мирных, рутинных, и каких-нибудь происшествий. То бандиты, то солдаты; то шумные свадьбы, то чума или холера. То богослужения в старом храме на главной площади, то публичный суд, устроенный местным воеводой над лесорубом, обвиненным в жестоком убийстве четырех женщин и двух мужчин, — и поскольку на телах погибших были найдены отметины клыков и когтей, выходило так, что лесоруб оказался приколичем, и посему его ждал костер. Сапожник был молчуном, отродясь никому не сказал худого слова, все соседи его уважали и от искренней грусти в хлам упились на поминках после того, как он в считаные дни зачах от некоего странного недуга в возрасте сорока одного года.
А вот вторая книга…
