Змейские чары полностью

Во второй книге были описаны — Юстин не сразу это понял — сны, которые этот самый сапожник видел на протяжении всей своей не такой уж долгой и как будто бы унылой жизни. И встречались среди этих снов совершенно поразительные и притом очень жуткие. К примеру, была одна молодая горожанка, которая заказала у мастера башмачки из красной кожи. Желая порадовать миловидную девушку, сапожник вложил в них всю душу, однако что-то пошло не так: она снова и снова находила в готовом изделии какой-нибудь недостаток, заставляла переделывать — и вот так, придираясь к каждому стежку, вынудила его сперва потратить времени и сил втрое больше необходимого, а после — сбить цену до такой степени, что полученная сумма с трудом покрывала затраты на кожу и дратву. Об этом, впрочем, Юстин-Волчок уже знал, прочитав первую книгу. Вторая открыла ему ночь, когда придирчивая нахалка шла по тропинке через лес и на нее напал волк. Он не спешил перегрызать жертве горло, он наслаждался каждым ее воплем, пока рвал мягкую плоть, отдирал от костей. В конце концов он оставил на той тропе лишь голову с окоченелым разинутым ртом и ступни в красных башмачках. Но это был сон! Утром сапожник проснулся в хорошем настроении, а когда к обеду узнал о происшествии в лесу, искренне удивился и даже расстроился. Отчасти. Позднее он уже не слишком удивлялся и совсем не расстраивался.

В последнем сне волчья сапожникова душа встретила в лесу странного человека в потрепанной светлой одежде, с белыми волосами и белыми, слепыми очами. Он сыграл волчьей душе на дудочке, и она уснула под калиновым кустом, чтобы больше не просыпаться.

— Той же ночью, — говорит Юстин со смесью тоски и гордости, — я стал волком.

И становился им еще пять ночей подряд.

Во второй раз они с Волчком встречаются, когда Дракайна созывает всех учеников. Есть в Библиотеке особое место — своеобразная сцена, углубленная часть пола, вокруг которой шкафы расположены таким образом, что рассекают скалы, превращая их в подобие трибун. Места хватает для всех, и отовсюду открывается превосходный вид на то, что желает им показать наставница. Крапивник сидит на самой верхотуре, почти упираясь затылком в нависающую каменную плиту, на краешке которой болтается бахрома из летучих мышей. Но Волчок каким-то образом его сразу находит среди собравшихся и пристально, не мигая смотрит в глаза.

Он и впрямь старше — высокий, крепкий парень лет семнадцати; в шаге от последнего Испытания, в шаге от выпуска и жизни, полной приключений. Крапивник собирал слухи: все признавали, что Волчок — один из лучших. Но как же вышло, что этот лучший теперь стоит на коленях посреди каменного круга, одетый лишь в оборванные холщовые штаны, грязный и лохматый после стольких недель взаперти; и глаза его мерцают нечеловеческим зеленовато-золотым пламенем, а шею сковывает металлический обруч, цепь от которого тянется к кулаку Дракайны?..

— Я вас здесь собрала, — говорит она, — чтобы вы познали на примере своего товарища одну простую, но не столь уж очевидную истину. Мой — а во многом и ваш — удел таков, что живем мы в Книге, служим ей телом и душой, творим ее каждую секунду своего бытия. Соответственно, для нас нет ничего важнее Слова. Словом каждый из нас начинается и заканчивается, плоть наша описана Словом, и из Слов состоят наши мысли. Хоть иной раз это совсем не те Слова, которые можно записать на бумаге. Слово — это благодать, но оно же болезнь. И яд. А заболевшего или отравленного необходимо лечить…

Она поворачивается к Волчку, который напрягается, горбится, скалит зубы и начинает глухо рычать; она наклоняется к нему так близко, словно хочет поцеловать в губы, и свободной рукой приподнимает край своей черной вуали. Из-под нее вырывается что-то темное, длинное, гибкое. Волчок хочет отпрянуть, но Дракайна уже намотала цепь на кулак, и та стала чересчур короткой — ему не скрыться, не сбежать. Темное, длинное, гибкое впивается ученику в глаз, и в тот же миг он начинает выть.

Крапивник зажмуривается, успевая заметить, что многие из сидящих неподалеку делают то же самое, побледнев. Он еще и лицо прячет в ладонях, хотя стоило бы заткнуть уши, чтобы не слышать жуткий вой зверя, попавшего в ловушку. Вой этот кажется бесконечным, и от него внутри Крапивника вновь пробуждается нечто неведомое, оно поднимает голову, щурится. Когда волчий вой переходит в крик, который издает охрипшее человечье горло, неведомое гулко вздыхает и засыпает до следующего раза.