У подножия лестницы Дьюла остановился так резко, что Кира едва не врезалась ему в спину. Чернокнижник обхватил рукой подбородок, разглядывая первые ступеньки, по-видимому, в глубокой задумчивости. Выходит, этот секрет ему тоже был известен: идти предстояло очень долго, — крыльцо змейского дома располагалось гораздо дальше, чем можно было предположить. Хозяева не упускали возможности поиздеваться над теми, кого угораздило сюда попасть. Дьюла шагнул назад, окинул взглядом пространство между краем костяного сада и парящим в вышине обиталищем, а потом негромко сказал что-то на языке, похожем на скрежет камней.
Когда земля под ногами задрожала, Кира испугалась, но быстро опомнилась — поняла, что за существо вот-вот явится на зов хозяина. И действительно, через несколько ударов сердца камни поднялись, вспучились, как тесто в раскаленной печи, а затем треснули, выпуская Оштобу.
На вид огромный балаур оказался абсолютно нестрашным — может, потому, что она уже знала, что у него игривый, незлобный нрав. И еще в облике Оштобы проступала некая несуразность: его увенчанная ветвистыми рогами голова с вытянутой прямоугольной мордой, с косматой бронзовой гривой, изнутри которой посверкивали алым глаза, выглядела слишком тяжелой для гибкого змееподобного тела, тоже бронзового, с прозеленью — тела очень длинного, с четырьмя когтистыми лапами, с постепенно сужающимся хвостом и с шипастым гребнем, который встал дыбом, едва балаур понял, что призвавший его хозяин не один. Огоньки глаз полыхнули ярче, нижняя челюсть выдвинулась вперед, демонстрируя торчащие наружу желтоватые клыки.
— Я тебя не боюсь, — тихо проговорила Кира.
Оштоба наклонил голову до самой земли и, ступая боком, принялся обходить девушку по кругу, не сводя с нее глаз. Хвост его при этом жил отдельной жизнью до такой степени, что на пятом шаге балаур об него споткнулся и… нет, вряд ли это гибкое существо могло упасть, и все-таки на два-три удара сердца оно определенно потеряло равновесие.
— Хватит, — сказал Дьюла, и единственное слово прозвучало так, словно камень упал на дно глубокого колодца.
Граманциаш взмахнул рукой, и балаур бронзовым косматым угрем скользнул к нему и ткнулся лобастой башкой в колени — как только не задел рогами? Дьюла запустил черные пальцы в гриву Оштобы, мучительно сморщился, тряхнул головой и что-то проговорил на скрежещущем языке земли и камней. Питомец ответил таким же скрежетом, но гулким, нутряным и… кажется, улыбнулся. Потом чернокнижник в один миг оседлал балаура, как жеребца с бронзовой шкурой, и устремил изумрудный взгляд на Киру.
— Садитесь позади меня, госпожа Адерка.
Это была не просьба.
Кире очень не хотелось снова к нему прикасаться. К ее удивлению, этого и не понадобилось: стоило ей устроиться на спине подогнувшего гребень Оштобы, и все тело словно опутали крепкие нити. Они не сковывали движения, не лишали свободы, зато удерживали на месте, создавая ясное ощущение надежности и безопасности. Она поняла, что упадет с балаура, только если сама этого пожелает.
Оштоба заволновался — принялся возбужденно топтаться на месте, извиваясь всем телом; он издал тихий звук — нечто среднее между рычанием и шорохом, с которым осыпаются с вершины горы мелкие камни. Много мелких камней.
— Что бы ни случилось, — сказал Дьюла, — не надо бояться.
И они взлетели…
— Не надо бояться. — Младший ненадолго прервался, чтобы пощекотать ее ухо раздвоенным языком. — Ну какой в этом смысл? Ты же знаешь: случится то, что должно случиться. Ты уже столько испытала, столько сказок выслушала… у страха не должно быть власти над тобой.
Он взял ее за подбородок, большим пальцем коснулся нижней губы и оттянул вниз, обнажив зубы. Заставил повернуть голову, и она почувствовала кожей его дыхание, пахнущее сорванными и увядающими цветами.
— Посмотри на меня. Открой глаза.
Она повиновалась.
Младший был хорош собой и больше, чем братья, походил на человека. Его третий глаз открывался лишь изредка, а плоть на пике страсти делалась прозрачной, как стекло, демонстрируя бледно-синие кости, фиолетовый пламень сердца в грудной клетке и копошащихся вокруг черных змей. Скелет был неправильный — Кире это нашептали голоса, те самые голоса, которые она слышала, пока ее пожирал Старший. Слишком много ребер, сдвоенная clavicula, удлиненный processus xiphoideus… Но в остальное время мало что в его внешности выдавало змейскую природу. Даже и сейчас легко можно было вообразить, что черные от кончиков пальцев до запястья руки всего лишь перчатки, которые он почему-то не снял, оставшись полностью обнаженным.
