– Безусловно, дело необычное. Каковы были ваши следующие шаги? Полагаю, вы осмотрели комнату, чтобы убедиться, не оставил ли незнакомец каких-нибудь следов своего посещения – например, окурка сигары, оброненной перчатки, шпильки для волос или другой безделицы?
– Ничего такого там не было.
– Может быть, остался какой-то запах?
– Э-ээ, об этом мы не подумали.
– Запах табака оказал бы нам огромную услугу в таком расследовании.
– Сам я не курю, поэтому, думаю, заметил бы табачный запах. У меня не было абсолютно никакой зацепки. Единственный осязаемый факт заключался в том, что жена швейцара, миссис Танджи, в спешке ушла из министерства. Он объяснил лишь, что она всегда уходит домой примерно в это время. Мы с полисменом решили, что лучше всего будет задержать женщину, прежде чем она избавится от документа, при условии что похитительницей была она.
К этому времени известие дошло до Скотленд-Ярда; детектив Форбс прибыл немедленно и энергично взялся за дело. Мы взяли двуколку и через полчаса прибыли по адресу, полученному от швейцара. Дверь открыла девушка, которая оказалась старшей дочерью миссис Танджи. Ее мать еще не вернулась, и нас провели в гостиную.
Примерно через десять минут в дверь постучали, и тут мы совершили серьезную ошибку, в которой я виню себя. Вместо того чтобы открыть самим, мы позволили девушке сделать это. Мы услышали, как она сказала: «Мама, тебя ждут двое мужчин», а в следующий момент раздался топот ног по коридору. Форбс распахнул дверь, и мы бросились за женщиной в заднюю комнату или на кухню, но она успела туда раньше. Она вызывающе посмотрела на нас, но потом вдруг узнала меня, и на ее лице отразилось полное изумление.
«Это же мистер Фелпс из министерства!» – воскликнула она.
«Полно, за кого вы нас приняли, когда убежали от нас?» – спросил мой спутник.
«Я приняла вас за оценщиков имущества, – сказала она. – Мы задолжали лавочнику».
«Звучит неубедительно, – ответил Форбс. – У нас есть основания полагать, что вы похитили важный документ из министерства иностранных дел и побежали сюда, чтобы избавиться от него. Мы должны отвезти вас в Скотленд-Ярд для обыска».
Ее протесты и попытки сопротивления были тщетными. Мы остановили ее и уехали втроем. Но сначала мы все-таки осмотрели кухню, особенно печь, опасаясь, что она могла сжечь документ за несколько мгновений, пока была одна на кухне. Нам не удалось найти пепел от жженой бумаги или обгоревшие обрывки. По прибытии в Скотленд-Ярд женщину сразу же передали одной из сотрудниц для обыска. Я провел несколько мучительных минут в ожидании, пока она не вернулась с докладом. Документа так и не нашли.
Тогда я впервые ощутил весь ужас случившегося. До сих пор я действовал, и мои действия притупляли мысль. Я был так уверен в скором возвращении договора, что не смел даже думать о последствиях неудачи. Но теперь ничего иного не оставалось, и мне пришлось осознать свое положение. Оно было кошмарным. Ватсон может подтвердить, что в школе я был нервным и впечатлительным мальчиком. Такой уж у меня характер. Теперь я подумал о своем дяде и его коллегах по кабинету министров, о позоре, который я навлек на него, на себя и на всех, кто связан со мной. Ну и что, если я пал жертвой чрезвычайных обстоятельств? Там, где на кону стоят дипломатические интересы, нет места ссылкам на несчастные случайности. Я потерпел крах, постыдный и безнадежный крах. Не помню, что я сделал дальше. Наверно, со мной случился истерический припадок. Смутно припоминаю полицейских, столпившихся вокруг и пытавшихся утешить меня. Один из них отвез меня на вокзал Ватерлоо и посадил в поезд до Уокинга. Думаю, он поехал бы со мной и дальше, если бы доктор Ферьер, живущий по соседству со мной, не ехал тем же поездом. Доктор любезно позаботился обо мне, и не зря, потому что на станции со мной случился второй припадок, и, прежде чем мы добрались до дому, я практически превратился в буйнопомешанного.
