Сначала я предположил, что между этой молодой дамой и пожилым полковником существовала некая связь, в которой он признался своей жене. Это объясняет гнев миссис Барклай, а также нежелание девушки в чем-либо признаваться. В некотором смысле это согласуется и с большей частью подслушанного разговора. Но она упоминала о каком-то Давиде, и кроме того, полковник был известен своей привязанностью к жене, не говоря уже о трагическом вторжении другого мужчины, которое, разумеется, могло не иметь никакого отношения к предыдущим событиям. Нелегко было выбрать верное направление, но в целом я склонялся к тому, чтобы отвергнуть предположение о тайной связи между полковником и мисс Моррисон. Вместе с тем во мне крепло убеждение, что девушка знает причину внезапной неприязни миссис Барклай к своему мужу. Поэтому я выбрал самый очевидный путь и нанес визит мисс Моррисон с целью объяснить, что сокрытие фактов не приведет к добру, и если дело не прояснится, то ее подруга миссис Барклай может оказаться на скамье подсудимых по тяжкому обвинению.
Мисс Моррисон оказалась маленьким воздушным существом с робкими глазами и белокурыми волосами, но я обнаружил, что она вовсе не лишена проницательности и здравого смысла. Выслушав меня, она некоторое время сидела в раздумье, а потом повернулась ко мне с решительным видом и сделала следующее примечательное заявление, которое я приведу в сокращенном виде, чтобы не утомлять вас подробностями.
«Я обещала подруге, что ничего не скажу об этом, а обещания надо держать, – сказала она. – Но если я действительно могу помочь ей, когда против нее выдвинуто такое серьезное обвинение, а сама она, бедняжка, не может говорить из-за болезни, то, наверное, я могу считать себя свободной от обещания. Я расскажу вам, что произошло вечером в понедельник.
Мы возвращались с собрания благотворительного общества на Уотт-стрит примерно без четверти девять. По пути нам нужно было пройти по тихой улочке Хадсон-стрит. Там есть только один фонарь по левой стороне, и, когда мы подходили к нему, я увидела сильно сгорбленного мужчину с чем-то вроде коробки на ремне через плечо, идущего навстречу. Он казался калекой, потому что держал голову низко опущенной и почти не разгибал колени при ходьбе. Когда мы проходили мимо, он поднял голову, чтобы взглянуть на нас в круге света от фонаря. Тут он остановился и воскликнул жутким голосом: «Боже мой, это же Нэнси!» Миссис Барклай побелела как полотно и могла бы упасть, если бы этот страшный горбун не подхватил ее. Я уже собиралась позвать полицию, но она, к моему удивлению, вполне мирно обратилась к нему.
«Я уже тридцать лет считаю тебя мертвым, Генри», – сказала она дрожащим голосом.
«Я и был мертвым», – ответил он таким тоном, от которого мороз подирал по коже. У него было очень смуглое лицо, все сморщенное и перекошенное, как печеное яблоко, волосы и бакенбарды посеребрила седина, а сверкающие глаза снятся мне по ночам.
«Пройди немного вперед, дорогая, – попросила миссис Барклай. – Я хочу поговорить с этим человеком. Тебе нечего бояться».
Она пыталась напустить на себя уверенный вид, но по-прежнему была смертельно-бледной, а ее губы дрожали. Я выполнила ее просьбу, и они несколько минут разговаривали друг с другом. Потом она подошла ко мне с горящими глазами, и я увидела, как несчастный калека стоит возле фонаря и потрясает кулаками в воздухе, словно в приступе ярости. До самого дома она молчала, а потом взяла меня за руку и попросила никому не говорить об этой встрече.
«Это мой старый знакомый, которому не посчастливилось в жизни», – сказала она.
Когда я обещала, что буду молчать, она поцеловала меня, и с тех пор мы не виделись. Теперь я рассказала вам всю правду, а если я раньше скрыла ее от полиции, то лишь потому, что не знала, в какой опасности находится моя дорогая подруга. Теперь я вижу, что если все станет известно, это пойдет ей на пользу».
