Тот день в октябре выдался душным и дождливым. Шторы в комнате были наполовину опущены, и Холмс полулежал на кушетке, читая и перечитывая письмо, полученное с утренней почтой. Служба в Индии приучила меня выдерживать жару лучше, чем холод, и столбик термометра, достигший девяноста градусов, не причинял мне неудобств, но читать газету было скучно. Парламентская сессия закончилась. Все разъехались из города, и я тосковал по светлым полянам Нью-Фореста и галечным пляжам Саутси. Мне пришлось отложить отпуск из-за плачевного состояния банковского счета, а что касается моего спутника, он не проявлял ни малейшего интереса к сельским видам или морским просторам. Он предпочитал находиться в самом центре пятимиллионного города, раскинув нити своего интеллекта во всех направлениях и чутко отзываясь на каждый слух или намек на нераскрытое преступление. Способность любоваться природой отсутствовала среди его многочисленных талантов, и единственным исключением были случаи, когда он отвлекался от городских злодеев, чтобы ловить их коллег по ремеслу за пределами города.
Обнаружив, что Холмс слишком занят для разговора, я отбросил опостылевшую газету, откинулся на спинку кресла и погрузился в глубокое раздумье. Внезапно голос Холмса прервал неторопливое течение моих мыслей.
– Вы правы, Ватсон, – сказал он. – Действительно, это крайне нелепый способ разрешения споров.
– Самый нелепый! – горячо поддержал я, а потом вдруг понял, что Холмс каким-то образом прочитал мои сокровенные мысли. Я выпрямился в кресле и в немом изумлении уставился на него.
– Что это значит, Холмс? – воскликнул я. – Такого я и представить себе не мог!
Он от души рассмеялся, глядя на мое недоумение.
– Наверное, вы помните, что недавно, когда я прочитал вам отрывок из рассказа Эдгара По, где вдумчивый герой следует за невысказанными мыслями своего спутника, вы отнеслись к этому описанию как к художественному преувеличению автора, – сказал он. – Когда я заметил, что постоянно делаю то же самое, вы не поверили мне.
– Нет-нет, – быстро возразил я.
– Возможно, вы промолчали, дорогой Ватсон, но вас выдало движение бровей. Поэтому когда я увидел, как вы бросили газету и погрузились в раздумье, мне выпала счастливая возможность проследить за ходом ваших мыслей, а потом и вмешаться в них, чтобы представить доказательство нашей психической связи.
Но такое объяснение не могло удовлетворить меня.
– В том примере, о котором вы упомянули, собеседник делал свои выводы на основании поступков человека, за которым он наблюдал, – сказал я. – Если я правильно помню, тот человек споткнулся, запнувшись о камень, потом посмотрел на звезды и так далее. Между тем я тихо сидел в своем кресле. Какие намеки я мог вам дать?
– Вы несправедливы к себе. Лицо дано человеку как средство для выражения эмоций, а черты вашего лица были для меня верными слугами.
– Вы хотите сказать, что прочитали мои мысли по выражению лица?
– Да, особенно по выражению ваших глаз. Вы сами помните, как начались ваши грезы?
– Нет, не припомню.
– Тогда я расскажу вам. Отбросив газету (именно это привлекло к вам мое внимание), вы полминуты сидели с отсутствующим видом. Потом ваш взгляд остановился на фотографии генерала Гордона[50], и по тому, как изменилось выражение вашего лица, я понял, что ваши мысли потекли в новом направлении. Впрочем, они завели вас не очень далеко. Вы стали рассматривать портрет Генри Уорда Бичера[51] без рамки, который стоит на стопке ваших книг в другом конце комнаты. Потом вы посмотрели на стену, и ваше намерение было вполне очевидно. Вы подумали, что если вставить портрет в рамку, он закрыл бы пустое место и перекликался бы с фотографией Гордона на противоположной стене.
– Вы точно угадали мои мысли! – воскликнул я.
