– До тех пор я едва ли мог бы сбиться с толку, но потом ваши мысли вернулись к Бичеру, и вы стали внимательно изучать портрет, как если бы хотели проникнуть в душу человека через его изображение. Постепенно ваш взгляд утратил остроту, но вы продолжали задумчиво смотреть на портрет. Вы вспоминали важные моменты в карьере Бичера. Я понимал, что при этом вы не можете не думать о его миссии от лица северных штатов во время Гражданской войны, ведь я помню ваше возмущение тем, как к нему относились некоторые из наших наиболее буйных соотечественников. Ваши чувства были так сильны, что я понимал: вы не можете думать о Бичере, не вспоминая об этом. Секунду спустя, когда вы отвели взгляд от портрета, я заподозрил, что теперь ваши мысли обратились к событиям Гражданской войны. Ваши губы плотно сжались, глаза засверкали, а руки стиснули подлокотники кресла. Я был уверен, что вы думаете о благородстве, проявленном обеими сторонами в этой отчаянной борьбе. Но потом ваше лицо приобрело печальное выражение, и вы покачали головой. Несомненно, вы размышляли об ужасах войны и бессмысленной трате человеческих жизней. Ваша рука потянулась к старой ране, а губы изогнулись в улыбке, указывавшей на ваше отношение к абсурдности подобного метода разрешения международных разногласий. В этот момент я согласился с вами, что это нелепо, и был рад обнаружить, что мои выводы оказались верными.
– Абсолютно верными! – заверил я. – Даже теперь, когда вы все объяснили, признаюсь, что я так же поражен, как и раньше.
– Уверяю вас, дорогой Ватсон, это лежало на поверхности. Я не стал бы вторгаться в ход ваших мыслей, если бы вы не выразили недоверия к таким методам в нашем предыдущем разговоре. Но наступает вечер, и в воздухе повеяло прохладой. Что вы скажете насчет прогулки по Лондону?
Я устал сидеть в нашей маленькой гостиной и с радостью согласился. Три часа мы бродили вместе, наблюдая за постоянно меняющимся калейдоскопом жизни в ее приливах и отливах на Стрэнде и Флит-стрит. Характерная манера речи Холмса в сочетании с его вниманием к мелочам и неотразимой логикой, как всегда, увлекала и зачаровывала меня. Было уже десять часов, когда мы вернулись на Бейкер-стрит и увидели брогам[52], стоявший у дверей нашего дома.
– Гм! – произнес Холмс. – Насколько я понимаю, это экипаж врача-терапевта. Он практикует недавно, но уже многого добился. Полагаю, он приехал посоветоваться с нами. Удачно, что мы вернулись домой вовремя.
Я достаточно хорошо познакомился с методами Холмса, поэтому мог следовать за ходом его рассуждений и понимал, что характер и состояние разных медицинских инструментов в плетеной корзинке, висевшей в брогаме под уличным фонарем, послужили основой для его быстрых выводов. Свет в окне наверху говорил о том, что этот поздний гость действительно приехал к нам. Любопытствуя, что могло заставить коллегу-медика явиться к нам в такой час, я последовал за Холмсом в наше небольшое святилище.
Когда мы вошли в комнату, бледный узколицый мужчина с бакенбардами песочного цвета поднялся с кресла у камина. На вид ему было не более тридцати трех или тридцати четырех лет, но изможденное лицо с нездоровым оттенком кожи свидетельствовало о жизни, которая раньше срока подточила его силы и унесла молодость. Его манеры были нервными и застенчивыми, словно у чувствительного джентльмена, а худая белая рука, которой он взялся за каминную полку, когда вставал, была скорее рукой художника, а не хирурга. Он носил черный сюртук и темные брюки; лишь цветной галстук немного оживлял этот унылый наряд.
– Добрый вечер, доктор, – учтиво поздоровался Холмс. – Я рад, что вы прождали нас не более нескольких минут.
– Значит, вы говорили с моим кучером?
– Нет, я определил это по свече на приставном столике. Пожалуйста, садитесь и расскажите, чем я могу быть вам полезен.
– Меня зовут Перси Тревельян, – сказал посетитель. – Я живу в доме 403 по Брук-стрит.
– Это вы написали монографию о малоизвестных нервных расстройствах? – спросил я.
Когда доктор узнал, что я знаком с его работой, его бледные щеки вспыхнули от удовольствия.
– Я так редко слышу о ней, что уже похоронил ее, – сказал он. – Издатели обескуражили меня известием о плохих продажах. Полагаю, вы сами имеете отношение к медицине?
– Я отставной армейский хирург.
– Я всегда интересовался нервными расстройствами и хотел сделать их своей главной специальностью, но человек должен довольствоваться тем, что он может получить. Впрочем, мистер Шерлок Холмс, это не относится к делу, и я не буду отнимать у вас ценное время. Дело в том, что в моем доме на Брук-стрит произошел ряд весьма необычных событий, а сегодня вечером они приняли такой оборот, что я больше не мог ждать даже одного часа, прежде чем обратиться к вам за помощью и советом.
Шерлок Холмс сел и закурил трубку.
– Буду рад предоставить вам и то и другое, – сказал он. – Прошу вас, расскажите подробнее об обстоятельствах, которые встревожили вас.
