Несколько недель назад мистер Блессингтон спустился ко мне в крайне возбужденном состоянии. Он заговорил о какой-то краже со взломом, совершенной в Вест-Энде. Насколько я помню, это событие почему-то сильно взволновало его, и он объявил, что до конца дня нам нужно поставить более прочные засовы на окна и двери. Целую неделю он не находил себе места от беспокойства, постоянно выглядывал из окон и перестал выходить на короткую прогулку, как у него было принято перед обедом. Судя по его поведению, он страшно боялся кого-то или чего-то, но когда я спросил его об этом, он так разозлился, что я был вынужден сменить тему. Со временем его страхи улеглись, и он вернулся к прежним привычкам, но тут новое происшествие повергло его в шок, и он до сих пор пребывает в прискорбном состоянии.
Два дня назад я получил письмо, которое сейчас прочитаю вам. На конверте не было ни адреса, ни даты.
«Русский дворянин, который теперь живет в Англии, будет рад обратиться к доктору Перси Тревельяну за профессиональной помощью. Он уже несколько лет подвержен каталептическим припадкам, а доктор Тревельян, как известно, является специалистом в этой области. Он предполагает зайти завтра в четверть седьмого вечера, если доктор сочтет для себя удобным находиться дома в это время».
Письмо глубоко заинтересовало меня, поскольку главная трудность изучения каталепсии заключается в редкости этого недуга. Как вы понимаете, в назначенное время я был у себя в кабинете. Дверь отворилась, и слуга ввел пациента. Это был пожилой человек, худой и серьезный, с неприметной внешностью – во всяком случае, я не так представлял себе русского дворянина. Меня гораздо больше поразил вид его спутника. Это был высокий юноша удивительной красоты, с мрачным смуглым лицом и сложением настоящего Геркулеса[54]. Когда они вошли, он поддерживал пациента за локоть и помог ему опуститься на стул с нежной заботливостью, какую трудно было ожидать от человека с его внешностью.
«Простите, что я тоже вошел, доктор, – обратился он ко мне с легким пришепетыванием. – Это мой отец, и его здоровье для меня важнее всего на свете».
Я был тронут таким сыновним беспокойством.
«Наверное, вы хотите остаться здесь во время консультации?» – спросил я.
«Ни за что на свете! – воскликнул он и всплеснул руками, словно мои слова испугали его. – Для меня это мучительнее, чем я могу выразить. Если бы я увидел отца во время одного из этих ужасных припадков, то, наверное, не пережил бы этого. У меня самого исключительно чувствительная нервная система. С вашего разрешения я подожду в приемной, пока вы будете заниматься моим отцом».
Разумеется, я согласился, и молодой человек вышел из комнаты. Мы с пациентом погрузились в обсуждение его болезни, и я вел подробные записи. Он не блистал умом, и его ответы часто были маловразумительными; я приписывал это несовершенному знанию английского языка. Пока я писал, он вдруг перестал отвечать на мои вопросы, а когда я повернулся к нему, то с изумлением увидел, что он застыл на стуле с неподвижным лицом, прямой как стрела, и смотрит на меня отсутствующим взглядом. С ним снова случился приступ загадочной болезни.
Моими первыми чувствами были ужас и жалость, но потом, боюсь, я испытал профессиональное удовлетворение. Я сделал заметки о частоте пульса и температуре пациента, оценил жесткость его мышц и проверил рефлексы. По всем этим параметрам его состояние соответствовало моим предыдущим наблюдениям. В таких случаях хороший результат давали ингаляции амилнитрита, и сейчас мне представилась отличная возможность еще раз испытать действие этого средства. Бутылочка находилась внизу, в моей лаборатории, поэтому я спустился туда, оставив пациента сидеть на стуле. Понадобилось некоторое время, чтобы найти ее – скажем, пять минут, – а потом я вернулся. Представьте себе мое удивление, когда я обнаружил, что комната пуста, а пациент исчез!
Естественно, я сразу же побежал в приемную. Сын тоже пропал. Дверь прихожей была закрыта, но не заперта. Мой слуга, который впускает пациентов, еще очень молод и нерасторопен. Он ждет внизу, а потом поднимается в приемную и провожает пациента к выходу, когда я даю звонок из кабинета. На этот раз он ничего не заметил, и случившееся оставалось для меня полной загадкой. Вскоре мистер Блессингтон вернулся с прогулки, но я ему ничего не сказал, потому что, по правде говоря, в последнее время стараюсь как можно меньше общаться с ним.
Я и не думал, что когда-либо снова увижу русского дворянина и его сына, поэтому вы можете представить мое изумление, когда сегодня вечером они как ни в чем не бывало вошли в кабинет.
«Нижайше прошу прощения за мой вчерашний неожиданный уход, доктор», – сказал мой пациент.
«Признаюсь, я был весьма удивлен», – сказал я.
«Дело в том, что после того, как я прихожу в себя после таких приступов, мой разум сильно затуманен и я не помню предыдущих событий, – объяснил он. – Как мне показалось, я очнулся в незнакомой комнате и вышел на улицу сам не свой, пока вас не было».
