— Нет, что вы… Ира-то Нечаева, она уже давно умерла. А я не сказала? Она покончила с собой. Может быть, лет пять назад. Ой, это был кошмар какой-то. Я помню, потому что мне соседка рассказывала, что ее нашли в ванной всю в крови. Не соседку, конечно. Иру Нечаеву.
Алиса замерла, затем выпрямилась, натянулась, как струна, а пальцы стиснули трубку телефона.
— Как она покончила с собой? — спросила она, хотя ответ и был очевиден.
— Порезала вены, — сообщила Курланова.
Больше Алиса ничего о Никите Нечаеве не спрашивала, напротив, поспешила закончить разговор. Наплела что-то про рутинную проверку и повесила трубку. Еще долго после разговора с Верой Курлановой Алиса сидела на полу в гостиной и бездумно смотрела в стену. Что-то мешало ей просто взять трубку и позвонить Третьякову. Она, конечно, сделает это. Никаких сомнений. Еще несколько минут, ей нужно только чуть-чуть больше времени. Нужно подумать. Нужно ухватить за хвост эту ускользающую мысль — что-то, что смущало Алису и не давало ей покоя. Какая-то фраза, сказанная Ингваром. Что-то, что Алиса обязательно должна была включить в свое уравнение, в эту систему, в которой ей удалось раскрыть почти все скобки, найти значение почти всех неизвестных. Все началось, когда умерла твоя мать. Наверное, было и раньше, но пять лет назад ты остался совсем один. Ты любил ее, ты верил ей, как не верили психиатры, которые прописывали ей флунитразепам. Курланова ты убил, чтобы тот не осквернил твое «знание». Всех других ты приносил в жертву, чтобы справиться с какой-то неведомой, тебе одному известной угрозой. Ты был последователен и логичен, если можно примерить термин «логичен» в отношении того, что ты делаешь.
Внезапно Алиса вспомнила, как говорила с ним, с Черным Воином, с Никитой Нечаевым, и как его голос раздавался страшным потусторонним шепотом в ее телефонной трубке.
Алиса встала, подошла к магнитной доске и еще несколько секунд рассматривала все, что там написано. Затем взяла маркер и написала крупно поверх всех остальных записей — так, словно они ее, Алису Морозову, больше не волновали. Она написала:
Теперь это был лишь вопрос времени. Самая негибкая субстанция в нашей вселенной. Алиса сидела в автобусе и слушала рычание его железного сердца. Алиса дышала ритмично, в такт музыке из автобусного динамика. Пел Лепс. «Ночью ехать лень, пробыл до утра». Она не позвонила Третьякову и вообще никому не позвонила. Она аккуратно, словно боясь, что кто-то поймает ее с поличным, выбралась из квартиры, закрыв ее и посмотрев на дверь с удивлением случайного гостя. Ее сумка была тяжела. Телефон остался лежать в темной гостиной. Кто бы ни наблюдал за ней… Тьма сгустилась, и на город наступала ночь, но это больше не пугало Алису. Хотя нет, конечно. Пугало и еще как.
И ночь, и перспектива снова нырнуть в железное нутро рычащего рейсового автобуса, и то, что случится потом, когда она доберется до маленького уютного городка в ста километрах от Москвы, строго на юго-восток. Но страх больше не имел значения, он был как рана, которая саднит, но приходится наплевать и все равно идти в бой.
Алиса Морозова никогда не ездила с отцом в Благинино, потому что с того самого дня, когда ее вытащили, переломанную и истекающую кровью, из отцовской «БМВ», одна мысль о том, чтобы вернуться в то место, вызывала у маленькой Алисы истерику такой силы, что успокаивать ее приходилось таблетками. Долгая работа с психологами, реабилитация после изматывающего лечения, восстановление равновесия — ничего не помогало, и, в конце концов, отец принял Алисино затворничество как наименьшее из зол. Это вовсе не значит, что он не пытался что-то менять. Но были вещи, на которых он настаивал, и тут уж уступать приходилось Алисе. Случалось, на Андрея Петровича находило. В последний раз это случилось на Алисино совершеннолетие. Помимо других подарков он вручил Алисе абонемент в стрелковый клуб ДОСААФ.
