Опасность, грозившая гибелью самой юной исполнительнице, его не смущала. Да и вообще он не терзал себя размышлениями о ее возможной судьбе. Сумеет скрыться — хорошо. Пригодится для другого дела. Попадется — повесят. Что ж тут поделаешь? Она знает, на что идет и чем рискует… Неизвестно ведь, что лучше: умереть в порыве восторженного энтузиазма в юные годы или, превратись в обывательницу, прожить жизнь этакой глупой курицей, вечно разгребающей какой-то навоз и квохчущей над ним…
Так не правильнее ли о т э т о г о спасти ее, проведя за руку под виселицей?
Для Сонечки эта осень ознаменовалась выходом книжки стихов, изданной, как и все, что печаталось в «Скорпионе», с таким изяществом, что она от восторга едва не задохнулась. Тоненькая книжица с ассирийскими глифами на твердой желтой обложке — «Первенцы» Валенсии ди Валетты — раскупалась охотно, несмотря на довольно высокую цену — два рубля.
Это совпало с другим чрезвычайно важным для нее событием: она забеременела. Страх беременности преследовал ее все время, хотя она и принимала все меры предосторожности рекомендованные Ириной Александровной. Ирина сказала ей, что всецело полагаться на них нельзя. И вот — случилось! Шесть недель, никаких сомнений, сказала Ирина и нахмурилась. Сонечка, хотя и была подготовлена к этому некоторыми признаками, разревелась. Прощай, вольная и счастливая жизнь!
— Ну-ка, ну-ка, мать моя! — грубовато сказала Ирина и нервно чиркнула спичкой, закуривая. — Еще все можно предотвратить! Найдем хорошего врача. Только решай поскорее!
Сонечка всхлипнула:
— А ты мне что посоветуешь?
Ирина некоторое время молча глядела на нее.
— Теперь-то я, может быть, решилась бы оставить, как есть… — сказала она. — Но я, признаюсь уж тебе, сделала в свое время непоправимую глупость. Решила быть совершенно свободной. Ну и один мой хороший друг сделал эту, в сущности, очень легкую и простую операцию…
Сонечка так и ахнула, сразу перестав плакать:
— И ты теперь никогда?!
— Вот так: никогда теперь…
— Ах ты, бедняжка! — Сонечка уже от жалости к кузине заревела снова, кинулась ей на шею.
— Ну, будет тебе, глупая! — говорила Ирина. — За свободу надо платить, даром она не дается… О себе лучше подумай!.. Тебе надо сейчас решать.
Соня судорожно вздохнула.
— Решила я!
— Что?
— Буду рожать.
Ирина, отводя взгляд, спросила:
— Не передумаешь?
— Нет! Нет! Нет!
— Смело, благородно, — сказала Ирина грустно — Что еще можно сказать? Ты — новая женщина, дружочек.
Быть может, «новая женщина» и передумала бы, сумей она прочитать сокровенные мысли двух самых близких людей своих, но Сонечка и свои-то мысли читала с трудом, разве что они приходили в стихообразной форме. Она была счастлива и куталась в свое счастье, как в шубку, не желая и не смея высунуть из нее нос, чтобы оглядеться вокруг. Она была любима и любила сама, изо всех сил стараясь поделиться счастьем с обиженным судьбою возлюбленным. Могла ли Сонечка что-то подозревать, замечать, видеть?
А видеть и понять ей бы вот что следовало.
Постоянство не было самой сильной чертой характера Карагацци. Любопытный и страстный, он мог одновременно влюбляться и в двух, и в трех женщин, а будучи еще и ленивым, предпочитал тех, что оказывались рядом с ним. Сонечка не была ни сверхженщиной, ни тем подобием нимфы, какими она пыталась вообразить себя в своих стихах. Карагацци скоро обнаружил, что в постели его возлюбленная ничуть не лучше супруги, и — затосковал.
Это Сонечка могла утешать себя духовной близостью! А он мужчина страстный и необузданный! Ему хотелось бы чувствовать рядом вакханку, а не заурядную подругу, любвеобильную, чувствительную, легко удовлетворяющуюся его ласками. Честный с собой, Карагацци с горечью думал о том, что он стал еще несчастней, чем был прежде.
А рядом с ней, как-то постоянно возникая в часы его прихода к Сонечке, маячила тоненькая кузина с некрасивым и привлекательным лицом, с тонкими губами, над которыми заметно пробивались черные женские усики. С первой же встречи он понял, что она не прочь познакомиться с ним поближе… Его визиты в Сонечкину уютную квартирку становились все более краткими, все чаще, ссылаясь на усталость и головную боль, он старался улепетнуть пораньше и мчался на Арбат, в просторную спальню с широкой мягкой постелью за пунцовым бархатным пологом.
Глядя на зареванное, пятнистое лицо Сонечки, Ирина думала только о том, что произойдет, если Сонечка когда-нибудь узнает правду. Она ей этого, конечно, не простит ни за что, никогда! Слишком глупа для того, чтобы понять и простить… Но Ирина ощущала глубокую нежность, почти материнскую привязанность к этой восторженной стихоплетке. Потерять ее было бы и больно, и страшно. «Ведь никого ближе у меня нет! — говорила она себе. — Господи, сделай так, чтобы она никогда ничего не узнала! Уж я постараюсь, чтобы этого не случилось!»
А в это же самое время в большом и красивом доме на Воздвиженке, в огромной адвокатской квартире, обставленной тяжелой и громоздкой мебелью, назревала другая драма.
