– А знаешь, ведь Таруса – это «Та Русь».
Больно было Паустовскому, очень больно. В своем письме-завещании он писал: «…Мы жили на этой земле. Не давайте ее в руки опустошителей, пошляков и невежд. Мы потомки Пушкина, и с нас за это спросится».
Так же больно было Сергею Есенину, когда однажды, глядя в окно поезда, он вдруг увидел глупого жеребенка, который пытался обогнать железного коня… Эта боль воплотилась в поэме «Сорокоуст». В «красногривом» жеребенке, «милом, смешном дуралее», Есенин увидел образ всего живого, истинного, образ Руси, навсегда побежденный мощью техники.
…Паустовский ушел, сбросил с себя роскошные каменные одежды сталинской высотки. Променял их на серебряные струи ив Ильинского омута под Тарусой, про который писал, что «такие места наполняют нас душевной легкостью перед красотой своей земли, перед русской красотой».
Он был болен. Давно болен. Для человека, стоящего перед вечностью, идущего в вечность поступью великого писателя и поступью смертного, не имеет значения антикварная мебель. Даже книги. Он и не взял их в Тарусу. Его книги были – повести-рассказы живущих рядом людей, заячьи следы, ветер в березах, роса в его беседке ранним, прохладным утром, цветок, кивающий головкой из-под куста… Небо – вместо шпиля в Московскую хмарь, луга, поля и кромка леса вдалеке – вместо каменных стен. Болезнь и талант гнали его прочь, к земле…
Константин Георгиевич много путешествовал в своей жизни. Кольский полуостров, Мещера и Кавказ, Украина, Волга, Дон и Средняя Азия, Крым, Алтай и Сибирь. Европа и Средиземное море. Но сердце свое отдал неброской красоте наших лесов средней полосы России. Силой ее прозрачного, чистого воздуха он жил. Он и людей и все события видел через этот воздух. Это им дышишь, когда читаешь его строки. Он вдохнул его в них. Нам не хватает этого воздуха. Мы задыхаемся, но не знаем об этом…
…О самом себе Паустовский писал, что «с годами я ушел от экзотики, от ее нарядности, пряности, приподнятости и безразличия к простому незаметному человеку. Но еще долго в моих повестях и рассказах попадались ее застрявшие невзначай золоченые нити». Он стал прост в своем видении и в манере письма. Именно простота отличает истинный талант. Читаешь: ничего особенного, но почему ком в горле?
…Наш мир прозрачен. Можно узнать все о любом человеке. Нет такого электронного пароля, который нельзя было бы взломать. Любые базы данных. Любые плоскости твоей жизни. «Любой» и «Любый» – похоже? Все, что ты любишь – уже не твое. Что нам осталось? Отпечатки пальцев для всех. Штрих-код на руку и чип под кожу? Ничего личного. Никакой индивидуальности.
Но разве с современными возможностями простора для творчества не больше? Больше. Только оно, это творчество, стандартизируется.
…Помню, как шла в Лувр с большой долей скепсиса. Многие говорили, что Мона Лиза Леонардо да Винчи – маленькая невзрачная картинка. Я даже не поставила кавычек машинально – потому что… сейчас объясню. Возле нее было много туристов. Видимо, их всегда много рядом с ней. В этот раз это были радостные японцы. Они глазели и фотографировали вовсю. Втихаря. Я взглянула на Мону Лизу. Улыбки у нее не было. Она смотрела совершенно серьезно. И в этот самый миг я испытала ужас, подлинный ужас. Какой бывает только в раннем детстве. Когда мир неизвестен и ужасен. По спине прошла дрожь, и волосы зашевелились на голове. Такой страх бывает, когда входишь в темную комнату, зная: там никого нет… и вдруг понимаешь, что там все же кто-то есть… Вот такой ужас я испытала. Какое там стоять перед ней долго… Я смотрела по сторонам, на радостных японцев и не понимала: неужели они не видят? Она живая… Причем не просто выписана мастерски и потому выглядит живой… Она живая по-настоящему… Дьяволу отдал Леонардо душу или Богу, не знаю. Но он сделал невозможное. То, над чем бились средневековые колдуны и алхимики, пытаясь синтезировать живого человека искусственным путем – гумункулуса. Смешав краски, вдохнул в мертвую материю душу. Говорят, что Мону Лизу Леонардо писал всю жизнь. Похоже на то. Он никогда с ней не расставался. Никогда. Увы, я была совершенно не готова увидеть подобное. А еще я поняла, что не на всех Мона Лиза смотрит. Счастливые японцы стояли рядом и радовались, как дети. Мне вообще все иностранцы детей напоминают. А я стояла и дрожала мелкой трусливой дрожью. Мона Лиза смотрела на меня сердито. Будто иной лик светился за ней. Как раньше в замках рисовали картины с потайными щелями в глазах портретов. Летела я от нее пулей. Не могла выдержать. Сердце билось бешено. Долго-долго. Потом много-много раз рассматривала ее многочисленные копии – и следа того страшного впечатления не испытывала. Мона Лиза и написана-то, скромно говоря, не слишком реалистически. Тогда еще художники не знали, что природу надо писать с натуры, а тени на самом деле цветные, а не черные. Но не только из-за теней и пейзажа мало реализма, сам облик ее так далек от нас… Но скажи мне: пойди еще ей в глаза смотреть, – не пойду…
