Сегодня большая часть мира уверена, что фашизм победила «великая» Америка, которая и в войну-то с Германией вступила в сорок четвёртом году, тогда как война началась в тридцать девятом. Моя страна воевала с объединенной фашисткой Европой в одиночку три года. Да, стыдливая Европа предпочитает помалкивать, что воевала на стороне фашистов, обеспечивая продовольствием, боеприпасами, военной техникой и живой силой армию Вермахта. На стороне фашистов воевали и венгры, и чехи, и румыны, и французы, и даже болгары, кого там только не было? А страны «победители» открыли второй фронт тогда, когда солдаты Красной Армии очистили от фашистов территорию своей страны и начали освобождение Европы. И открыли-то потому, что побоялись остаться не у дел! На советско-германском фронте было разгромлено в три с половиной раза больше немецких дивизий, чем на всех остальных фронтах. Но теперь американцы чудесным образом превратились в главного победителя, видимо, для того, чтобы ещё больше гордиться собой!
А мы молчим! Мы предпочитаем стыдиться своей страны, потому что в истории нашей страны есть тёмные пятна. Они есть, и о них нужно знать и помнить, но и застить этими пятнами всю героическую историю нельзя. Потому что если ты не уважаешь себя сам, то кто ж тебя будет уважать? А ещё, человек, который не уважает прошлого своей страны, плюёт в лицо своим предкам. А плевать в лицо прародителям, это плевать в собственное лицо! Вот и ходим оплёванными! Нет у нас права осуждать предков, если мы хотим выжить, как народ.
– Иди ко мне. – Серёжа обнял меня за плечи и притянул к себе. – Воительница!
– Знаешь, я прихожу в отчаяние, сталкиваясь с досужими рассуждениями мужей учёных и не очень о том или ином правителе – не умея управиться с двадцатью подчинёнными, они берут на себя смелость судить об управлении целой империи, с лёгкостью ставят клейма, да ещё своим гнусным воображением лезут в их личную жизнь…
– Всё верно, Девочка, кто сам мелок, тот пребывает в зависти к великим и судит их, а нет причины для осуждения, так клевещет.
– Ага. Шакал задирает мёртвого льва и тем растёт в собственных глазах.
Я отвернулась от Серёжи и рассматривала тех, кого и видеть не хотелось – эти люди не подходили к нашему столику, но постоянно поглядывали на нас, кто тайком, а кто, не скрываясь.
– Сколько граждан России имеют членство в клубе?
– Не знаю. Не много, думаю, человек пять.
– Самая плохая черта русских – это стремление отмежеваться от соплеменников, патологическое желание сойти за своего в среде чужих.
Сергей вздохнул и повернул к себе моё лицо
– Ты угадала, Москва мой родной город, я москвич в шестом поколении по маминой линии и в пятом по линии отца, но родился я в Алма-Ате. И всё потому, что и отец, и мать мамы были репрессированы, и маму ещё грудную спасла бездетная соседка, которую через два года тоже сослали в Казахстан. Отец моего отца прошёл почти всю войну, до Берлина не дошёл – ранили на подступах к Варшаве, но и его репрессировали. И я – единственный отпрыск двух старомосковских семей, знакомился с родиной своих предков уже будучи взрослым.
– О, Серёжа! – Я погладила его щёку. – В моей семье всё не так трагично – папиного отца забирали, но разобрались и через год выпустили. Потом он на войне без вести пропал. А семью деда, что меня воспитывал, раскулачивали. Но…
Сергей приник к моему рту, лаская губы языком, проник меж них, провёл кончиком языка по дужке зубов и выдохнул:
– Синеглазка моя… сердишься, глазки горят огнём. Я понял, Лида – взрослый отвечает за то, что происходит в его стране, младенец плачет, что страна плохая.
Я виновато взглянула на него – обидела? Но он уже смотрел в зал – по проходу между столиками в нашу сторону шёл какой-то господин. Серёжа усмехнулся.
– Ну вот и официальная часть наступает. Странно, что членов клуба в зал для заседаний не приглашают.
– Волнуешься?
– Нет, Маленькая. Меня устроит любое решение.
Господин не дошёл до нас пары метров, чуть поклонился и произнёс:
– Сергей Михайлович, пожалуйста, пройдите в зал заседаний. Господин Председатель ждёт вас.
Серёжа встал.
– Маленькая, не скучай. – Он наклонился ко мне, закрывая собой от нескромных взглядов, заглянул в глаза и улыбнулся. – Моё отсутствие не будет долгим.
– Не волнуйся, Серёжа. Мне есть, чем заняться, маме позвоню. – Я подставила ему губы.
Он не успел поцеловать, из-за его спины раздался слегка картавый голос:
– Познакомь меня со своей подружкой, Сергей Михалыч.
Серёжа засмеялся и оглянулся. Подавая руку для рукопожатия, второй рукой потянулся обнять владельца голоса.
– Николай, дружище!
– Серёга!
– Рад видеть тебя! Как ты? Как дома?
– Да всё в порядке! Ирка тебе привет передаёт. Думал, встретимся перед заседанием, поговорим, так в Шереметьево какую-то бомбу искали, рейс задержали. Дурдом! – Он безнадёжно махнул рукой, этой же рукой понудил Серёжу отклониться в сторону. – Ну, показывай, кто тут у тебя?
Серёжа повернулся ко мне и представил:
– Маленькая, это мой друг Николай. – В его голосе прозвучали и тёплые, и горделивые нотки.
Я протянула руку.
