Она лихо водила эту старую дребезжащую развалину, известную всей округе, и, возвращаясь из городка, куда ездила по делам, заглядывала к ним. Накануне она на всякий случай звонила и спрашивала, не нужно ли чего привезти, хотя знала наверняка, что с продуктами во Фридьере всегда порядок, потому что умелому водителю ничего не стоило вывести машину отсюда на дорогу, в отличие от них, обитателей стоявшего на холме Жаладиса; извилистую тропу к ферме заметало так основательно, что даже отважному снегоочистителю, нанятому коммуной, заносы временами оказывались не по зубам. Изабель входила в комнату, высокая и крупная, раздевалась, в три секунды скидывала с ног зеленые резиновые сапоги, обнимала Анетту, прижимая к своему теплому, хоть и с мороза, телу — от нее и правда исходило столько тепла, что казалось, в ее присутствии даже зима отступает, предпочитая не связываться. Они пили кофе; шоколадный торт Анеттиного изготовления таял во рту; они болтали обо всем и ни о чем: погода, дети, школа; им повезло, что школьный автобус доверили водить Жилю — когда он за рулем, можно ничего не бояться. Изабель бывала и в лесу и рассказывала, что там снегу еще больше — тяжелого, толстого, покрытого ледяной коркой; наверное, много деревьев сломает, вздыхала она, это ж подумать только, такие снегопады, и температура — по ночам до минус двадцати, да и днем выше минус десяти-двенадцати не поднимается, ветки так и трещат. Она говорила не закрывая рта.
Сегодня, выезжая из Бажиля, на плоской площадке перед спуском она нарочно заглушила трактор и вышла наружу. Просто чтобы полюбоваться пейзажем. Солнце сияло, все было белым-бело, а вокруг — ни души. На миг ей даже стало страшно, она говорила об этом со смехом, но признавалась, что действительно испугалась: такое безмолвие, такая пустота, как после какой-нибудь всемирной катастрофы. Она снова засмеялась и посмотрела на Анетту. Такие зимы у них редкость, успокоительно добавила она, теперь, может, лет десять или пятнадцать ничего подобного не будет. Зато на горнолыжных станциях в Лиоране и в Бессе — настоящий праздник, ведь последние годы снега совсем почти не было, они уж и не знали, чем туристов развлекать. И для растений снег полезен: уровень грунтовых вод поднимется, значит, в почве будет много влаги; ей об этом еще отец говорил, он тоже родился на ферме, только по ту сторону Люгарда, это еще выше в горах, прямо на плоскогорье; нет ничего лучше, чем хороший снежный ковер зимой, вот как он говорил, для весенней травы снег — лучшее удобрение. Отец Изабель в начале прошлого века, то есть двадцатого, как раз между двумя войнами, в школу в Люгарде зимой ходил на лыжах, самодельных, конечно, ему их дядька вытесал. Он и аттестат получил, отличный аттестат, по оценкам он был на втором месте во всем кантоне, мог бы уехать в Париж, но нет, остался, крестьянствовал в Маникоди и растил единственную дочь, свое сокровище; он поздно женился, что называется, по расчету, но брак оказался счастливым.
Изабель все говорила и говорила, а Анетта слушала, убаюканная ее речью, изредка вставляя словечко-другое; ей было хорошо, и время незаметно текло, усмиренное. Потом она рассказала, как радуется снегу Эрик, как затевает буйные игры с собакой, и удивилась, как легко, сами собой, складывались слова; и добавила, что в первый день снегопада, выйдя из двери черного хода, не узнала Фридьера, как будто все — дом, двор, сарай, деревья — за одну ночь перенеслось в какое-то другое место. Неужели все это растает, неужели исчезнут эти снеговые толщи, эти плотные белые стены, которые снегоочиститель взгромоздил по обеим сторонам дороги? Анетта замолкала, и в залитой белым светом комнате становилось тихо; раздавался только слабый шорох — это Изабель потирала одну о другую ноги в голубых шерстяных носках; она держала их под столом и с равными промежутками проводила левой по правой. От этого звука на душе у Анетты становилось легко, и хотелось вдохнуть полной грудью.
Она знала, что, проводив Изабель, встанет на пороге задней двери и будет слушать удаляющийся шум старого мотора, а потом, поднявшись наверх, подойдет к среднему окну и станет смотреть на голые ветви буков, под которыми ползет, постепенно растворяясь в тумане, яркое красное пятнышко трактора. Потом перегладит белье, почистит овощи для супа и разложит на блюде куски шоколадного торта — то-то обрадуются Эрик и Поль, когда вернутся к полднику, после чего один засядет за уроки, а второй отправится на вечернюю дойку.
