В начале второй осени Поль как-то сообщил, что в доме престарелых в Конда в почти столетнем возрасте скончалась мать Изабель, и Анетта сказала, что поедет вместе с ним на похороны. В церкви Люгарда, куда они взяли с собой и дядю Луи, собралось множество народу; и мужчины и женщины явились закутанные в толстые зимние одежки. Анетта все время ощущала на себе чужие любопытные взгляды: кто это там с Полем из Фридьера, жена, что ли, да не, не жена, подружка, сожительница, короче, баба его, с севера откуда-то, с мальцом приехала, да уж больше года назад, выходит дело, прижилась. Когда начался сбор пожертвований, Анетта, державшаяся за надежной спиной Поля и повторявшая все его жесты, поймала взгляд Изабель, и ее вдруг пронзило чувство, что она здесь — на своем месте, среди невысоких мужчин, комкавших в руках серые кепки, и женщин в меховых ботах, прижимавших к себе черные или коричневые прямоугольные сумки.
После Дидье с его хмельным дыханием, его капризной требовательностью, его пьяным храпом и его грубостью у Анетты возникло стойкое отвращение к плотской любви. На работе она не понимала других женщин, которые обменивались сальными шуточками и делились друг с другом хитроумными стратегиями завоевания мужчин. Она не принимала участия в этих разговорах, и ее оставили в покое, раз и навсегда причислив к разряду тех, кто получил против «этого дела» пожизненную прививку. Никому из приятельниц и в голову не приходило видеть в ней опасную соперницу; ее считали никакой, блеклой и неинтересной — не то что они, настоящие охотницы, умеющие не только захомутать мужика, но и удержать его возле себя. На самом деле они вообще не обращали на нее внимания — подумаешь, невыразительная блондинка, больше слушает, чем говорит, никогда ничего не рассказывает, не хвастает воображаемыми победами, не пьет, в междусобойчиках не участвует, за мужиками не гоняется, да и мужики к ней не клеятся, несмотря на то что у нее по сравнению с другими имеется довольно-таки крупный козырь — большая грудь. Иногда в речах этих женщин, в основном сослуживиц, проскальзывали горькие интонации, выдававшие их разочарование мужчинами и даже застарелый гнев, унаследованный от матерей, теток и бабок, вынужденных всю жизнь разрываться между работой и домом.
Анетта — единственная дочь у родителей и мать единственного сына — росла в семье, по которой катком прошлись две войны и послевоенный туберкулез, и никогда не ощущала себя своей среди женщин, каждая из которых была окружена многочисленной родней — братьями и сестрами, бабками и дедами, детьми и племянниками с племянницами. Всепоглощающая страсть, пронизывающая все тело наподобие электрического разряда, оставалась ей неведома, как и ее матери и обеим бабкам. На ярмарке плотских утех она слишком недолго была пригодным товаром, раньше времени убранная с витрины и задвинутая под прилавок. Иногда она задумывалась, почему это произошло, и вспоминала спокойный, без потрясений, брак родителей и свое собственное полудремотное детство и безмятежную юность — до болезни отца и знакомства с Дидье.
Уже на свадебной фотографии родители были похожи друг на друга — одинаково светловолосые, светлоглазые и белокожие, они смотрели с невозмутимой серьезностью и несмело улыбались, не разжимая губ. Вскормленная их ласковой надежностью, в двадцать лет она бросилась в водоворот безумия, связавшись с Дидье. Ничего другого она и не знала и уже в Невере, в ноябре, но особенно в январе, поняла, что с Полем ей придется все изобретать с нуля. В том числе и то, что касается жизни тела. Не учиться заново, не начинать с чистого листа, а именно изобретать.
В ноябре, в поезде, по пути домой, она вспоминала руки Поля, чей образ так и стоял у нее перед глазами и не покидал ее даже во сне. Широкие и живые, участвовавшие в разговоре, очень чистые, хотя и загрубевшие от работы — работы, о которой Анетта имела самое смутное представление. И вот эти руки будут прикасаться к ней — горячие, уверенные, ищущие; наверное, они слишком давно раскрывались навстречу чему-то желанному, но хватали только пустоту, они долго ждали и точно знали, чего хотят.
