В общем, железная решимость Черчилля контролировать всех и всё не знала границ. Однако было очевидно, что он не может и впредь продолжать вести себя так, будто с ним ничего не случилось. После столь серьезного инсульта в таком почтенном возрасте это попросту довело бы его до могилы.
Произошедшее дальше по сей день кажется чем-то поистине выдающимся: речь идет о добровольном соглашении на полную блокировку в прессе какой-либо информации и новостей о здоровье премьер-министра. Сегодня такое попросту невозможно представить.
Черчилля перевезли в Чартвелл. Врачи наблюдали за его выздоровлением. Иден тем временем по-прежнему был очень болен, и повседневное государственное управление тайно осуществлялось Р. А. Батлером, Джоком Колвиллом и, что особенно примечательно, зятем Черчилля Кристофером Сомсом, который недавно стал депутатом. Несомненно, династические инстинкты Уинстона Черчилля во всех отношениях сравнимы с аналогичными инстинктами любого королевского дома.
Кризис продолжался, хотя доктор Брэйн и восхищался стойкостью пациента. Двадцать шестого июня, через три дня после инсульта, невролог прибыл в Кент на рандеву с лордом Мораном в Чартвелл-хаусе.
«Он явно деградировал. Его речь стала более дизартричной, левая рука еще слабее, походка более неустойчива. Временами он задыхался и закашливался при глотании. Левая рука стала совсем неуклюжей, но хватка кисти все еще крепкая, в локте и плече движение хорошее. Главная слабость — в мелких мышцах левой кисти. Совсем небольшая слабость в левой нижней конечности, но он все равно имеет тенденцию при ходьбе западать влево. При уколе булавкой нарушения чувствительности не наблюдается, как и постуральной регуляции. Сухожильные рефлексы с левой стороны лучше, чем с правой, и, как и раньше, левый рефлекс разгибательный, а правый — сгибательный».
Но если плоть была слаба, то разум Черчилля оставался напряженным и бдительным.
«[Черчилль] заметил, что утратил эмоциональный контроль. Он сказал, что “всегда был довольно стойким”, но теперь ситуация резко ухудшилась. Он, например, мог расплакаться, если его что-то трогало, скажем стихи. Он прочитал мне отрывок из статьи в The Times, в котором говорилось, что в советской прессе ему уделяется больше внимания, чем Сталину, и это заставило его всхлипывать.
Я хорошо помню, как он поднялся с постели в своей куцей ночной рубашке и ковылял взад-вперед по комнате со своими гемиплегическими левой рукой и ногой, чтобы показать мне, на что он способен, а потом повел меня смотреть свой пруд с рыбами».
Далее была еще одна лекция на тему международной политики — и захватывающий взгляд в будущее, напомнивший о его оптимизме в отношении технического прогресса:
«[Черчилль] сказал, что, если найти способ смягчить напряжение между СССР и западными державами, предоставив Советскому Союзу гарантии невозможности агрессии, мировое производство может быть за несколько лет удвоено, и люди получат то, что им нужно больше всего на свете: больший досуг (сказано это было на редкость уверенно). Они могли бы интенсивно трудиться четыре дня в неделю, а остальные три дня наслаждаться отдыхом и любимыми творческими занятиями».
