«Мы уже приступили к десерту, когда в зал вошли сэр Уинстон Черчилль и леди Черчилль. Они остановились у нашего стола. Я не встречался с сэром Уинстоном и не общался с ним с 1931 года. Но вскоре после лондонской премьеры “Огней рампы” я получил от United Artists, наших дистрибьюторов, запрос на позволение показать фильм сэру Уинстону у него дома. Я, конечно, с радостью согласился. Через несколько дней он прислал мне очаровательное благодарственное письмо, в котором рассказывал, как сильно ему понравился фильм.
Теперь сэр Уинстон стоял над нашим столом, лицом к лицу с нами. “Так-так!” — сказал он.
В этом “Так-так!” мне послышалась нотка неодобрения.
Я быстро встал, улыбаясь, и представил Черчиллям Уну, которая в тот момент как раз собиралась уходить.
Когда Уна ушла, я попросил разрешения присоединиться к ним на кофе и пересел за их столик. Леди Черчилль сказала, что прочитала в газетах о моей встрече с Хрущевым (Чаплин присутствовал на дипломатическом приеме в Лондоне в честь нового руководителя СССР. —
“Я всегда хорошо ладил с Хрущевым”, — сказал сэр Уинстон.
Но я видел, что он за что-то на меня обижен. Конечно, с 1931 года много чего произошло. Он спас Англию своим неукротимым мужеством и вдохновляющей риторикой. Но, по моему личному мнению, его Фултонская речь с ее “железным занавесом” не привела ни к чему, кроме обострения холодной войны.
Далее разговор зашел о моем фильме “Огни рампы”. В конце концов он сказал: “Два года назад я отправил вам письмо, в котором хвалил ваш фильм. Вы его получили?”
— О да! — ответил я с большим энтузиазмом.
— И почему же тогда не ответили на него?
— Я не думал, что оно требует ответа, — сказал я извиняющимся тоном.
Это его явно не удовлетворило.
— Хм, — сказал он недовольно. — А мне показалось, что это была какая-то форма упрека.
— О нет, конечно же нет, — заверил я.
— Впрочем, — смилостивился он, — я всегда получаю огромное удовольствие от ваших картин.
Я был очарован скромностью великого человека, который помнил о каком-то письме двухлетней давности, оставшемся без ответа».
Впрочем, возможно, дело было не столько в скромности, сколько в том, что Черчилль, судя по всему, считал Чаплина страшным грубияном.
