«Лишь дважды я разговаривала с Черчиллем. Первый раз — после того, как палата общин обсудила создание Королевской комиссии по психическому здоровью. Во время той беседы я сказала, что, надеюсь, мы сможем привлечь к этому делу молодежь, поскольку считала, что типичный подход стариков к проблемам вроде этой — совсем не то, что нам нужно… Вскоре после этого я стояла в баре палаты и вдруг почувствовала прикосновение к своему плечу. Это был Черчилль. Он сказал: ”Сегодня я объявлю о составе Королевской комиссии по психическому здоровью и скажу, что вы будете одним из ее членов”.
Сказано это было с некоторой снисходительностью, и я ответила резко: “О! Да неужели? Что ж, вы наверняка весьма польщены тем, что я готова позволить вам упомянуть мое имя, говоря о членах
Черчилль расхохотался. А позже, когда в тот день называл мое имя, посмотрел на меня и ухмыльнулся…
Единственный раз, когда я нормально разговаривала с Черчиллем, был, когда я привела с собой в палату общин Хогана “Кида” Бэссиа, чемпиона мира в полулегком весе, и тот попросил меня представить его сэру Уинстону, который вел себя с ним с привычным обаянием и явно был рад познакомиться с маленьким нигерийцем (именно так! —
Других упоминаний о знакомстве Черчилля с темнокожими знаменитостями почти нет, но в тот раз его явно не в чем было упрекнуть, по крайней мере, по мнению миссис Брэддок.
«Вы всегда должны знать, какое влияние хотите оказать в самом начале и какое впечатление о себе оставить в самом конце», — сказал Черчилль в 1947 году своим коллегам по Консервативной партии в Вудфорде за частным ужином в отеле «Кингз Хед» в Чигвелле. «И конец, — добавил он, — может быть гораздо важнее, чем начало».
И вот, восемь лет спустя, конец настал. «Все уже, кажется, решено, — пишет Гарольд Макмиллан. — Четвертого апреля Уинстон уходит в отставку».
Макмиллан написал это в марте 1955 года, по-видимому, после того, как на совместном обеде наблюдал за Черчиллем и Иденом. Были и другие сигналы. Джок Колвилл говорил тогда о Черчилле: «он стареет с каждым месяцем и не хочет читать никаких документов, кроме газет, и задумываться о том, что ему неинтересно».
Конечно, нам — тем, кто никогда не были премьер-министрами, — легко забыть, насколько сложна эта роль и физически, и интеллектуально: с первого луча солнца и до предрассветных часов нужно постоянно сохранять острое как бритва мышление и максимальную бдительность. А Черчиллю к тому моменту уже было восемьдесят. Колвилл признавал, что «в некоторые дни прежний блеск возвращался». Это был тот блеск, та искра, которую сам Черчилль старался сохранить до самого конца. Мысль об отставке была ему невыносима, и дата этого события никак не укладывалась в его сознании. Он даже высказывал коллегам предположение, что это будет решать королева, а она вполне может попросить эту дату отложить. Возможно, он даже воображал, что ему прикажут остаться.
Подобного требования из Букингемского дворца не поступило. «Ее Величество признает мудрость принятого вами решения, — учтиво пишет личный секретарь королевы в ответ на его прошение об отставке, — но испытывает величайшее личное сожаление по этому поводу. Особенно ей будет не хватать еженедельных аудиенций с вами, которые она считала на редкость поучительными и, если уместно так сказать о государственных делах, невероятно занимательными».
