Несколько недель спустя Брук воевал уже в составе британского Средиземноморского экспедиционного корпуса. В Египте он получил пулевое ранение, но умер поэт не от этого, а от сепсиса. Случилось это в апреле 1915 года. Черчилль написал для The Times некролог, насквозь пропитанный осенне-золотой болью:
«В последние несколько месяцев своей жизни, месяцев подготовки в доблестном товариществе и на открытом воздухе, этот поэт-солдат рассказывал со всей простой силой своего гения о горести юности на пороге смерти и о триумфальных утешениях искреннего и отважного духа. Он знал, что умрет, но он хотел умереть за любимую Англию, ее красоту и величие. Он подошел к концу своей жизни с полным спокойствием, с сердцем, свободным от ненависти, и абсолютной уверенностью в правоте дела, за которое борется его страна.
Радостный, бесстрашный, разносторонний, глубоко просвещенный, прекрасный телом и духом, он был всем, чем хотели бы стать благородные сыны Англии в дни, когда неприемлема никакая иная жертва, кроме самой драгоценной, а драгоценнее всего то, что предлагается свободно».
Присутствующий в этом явный избыток эмоций — чувствуется едва ли не странная зависть к воину и его смерти, возведенная в ранг мифологии, — может показаться неуместным, однако Черчилль на протяжении всей своей жизни не раз плакал, и очень искренне. Среди ужасов массовой бойни Первой мировой войны Брук и его уход из жизни действительно могли казаться ему очищением, прославлением в духе Троила[39] или Зигфрида[40], а не очередной жертвой из многих миллионов.
Скоро Черчилль сам — изгнанный из внутреннего военного кабинета после катастрофической Дарданелльской военно-морской кампании и столь же ужасного кровопролития при высадке войск в Галлиполи — будет искать искупления в этих ледяных, убогих лабиринтах смерти. После кошмарной кампании 1915 года терпение окружавших его людей и их желание пробиваться к Константинополю исчерпались, и Черчилль, судя по всему, предложил себя в качестве чего-то вроде жертвенного искупления.
Несмотря на горечь в оценках Уинстона Черчилля, одним из людей, наблюдавших за ним в 1915 году самым внимательным и объективным взглядом, была жена премьер-министра Герберта Генри Асквита. Сначала Антверпен; теперь на Черчилля во многом возложили вину за страшные потери в Дарданелльской кампании. Он взвалил на себя это бремя позора, хотя был лишь частью Кабинета министров, который коллективно, да еще и вместе с военными, согласовал это предприятие. Но ей предстояло наблюдать, как он перенесет и еще более суровое испытание.
«Уинстон был великолепен», — писала обычно скептически настроенная к нему Марго Асквит. Вероятно, настолько, насколько может быть великолепен мужчина средних лет, которому предстоит лицом к лицу встретиться с врагом на полях массового уничтожения. Черчиллю был почти сорок один год — гораздо старше среднего новобранца, отправлявшегося на бойню во Франции.
Накануне отъезда Уинстона в холодные окопы леди Гвендолин Черчилль — невестка Черчилля, близкие звали ее Гуни — устроила у себя дома в Южном Кенсингтоне званый обед. На нем присутствовала жена Черчилля Клементина, его близкая подруга Вайолет Асквит и менее близкая подруга, мачеха Вайолет Марго, которая и описала это событие в своем дневнике. Она рассказала, как они «прощались с Уинстоном. На следующий день он отбывал в свой полк во Франции. Мне было так грустно за Клемми — бедняжка, такая одинокая; муж потерял свое положение в правительстве, да еще вот-вот подвергнется смертельной опасности. Сердце мое разрывалось от сочувствия к ней… Уинстон был великолепен — веселый, разговорчивый и интересный, — да и Клемми держалась храбро, но никто, кроме Уинстона, не вносил никакого вклада в общее веселье».
После смещения с высокого поста, пребывание на котором было частью его сути, Черчилль, кажется, зациклился на некой форме мученичества; его решение надеть военную форму шло изнутри. Он хотел командовать людьми и вести их за собой. Он жаждал находиться среди них.
