Любопытно, что и Черчилль (отчасти), и Вудхаус (безусловно) были мастерами юмористической прозы. От Черчилля, кажется, можно было ожидать большего сочувствия к человеку с тем же даром, что и у него. Но те радиопередачи, по мнению Черчилля, были не просто досадным промахом: он видел тут явный симптом моральной слабости — а этого он не прощал никому.
Котелок, мешковатые штаны, тросточка — когда-то этот силуэт был самым узнаваемым в мире. В эпоху немого кино, когда языковых барьеров не существовало, а на экране были понятные всем живые эмоции, талантливый актер мог завоевать сердца любого народа. В 1920-е годы к кинематографическому образу Бродяги, созданному Чаплиным, относились с огромным теплом и симпатией даже в СССР.
Черчилль — великий любитель синематографа — был большим поклонником Чаплина. В 1925 году они вместе с Клементиной присутствовали на гала-премьере фильма «Золотая лихорадка»[65] в Лондоне. А четыре года спустя, когда эпоха звукового кино уже стояла на пороге, он в личной беседе восторгался мастерством, с которым Чаплин использует свое «блестящее оружие» — «остроумие и сопереживание». Чаплин — без мешковатого костюма своего экранного персонажа — был изыскан, красив, придерживался социалистических взглядов и, не прикладывая к этому никаких усилий, доминировал в любом обществе. Их пути с Черчиллем на протяжении многих лет пересекались неоднократно, хоть они и не всегда оказывались на одной волне.
«Впервые я встретился с Уинстоном Черчиллем в пляжном доме Мэрион Дэвис, — писал Чаплин в своих мемуарах в 1964 году. — С пять десятков гостей дефилировали между бальным залом и приемной, когда в дверях появился он с [Уильямом Рэндольфом] Херстом и встал там, словно Наполеон, рука в вырезе жилета, наблюдая за танцующими. Он казался каким-то потерянным и не в своей тарелке».
Черчилль был там со своим чрезмерно самоуверенным сыном Рэндольфом. Херст увидел Чаплина и жестом пригласил его, чтобы представить их друг другу.
«Манера Черчилля, хоть и дружеская, была резкой. Херст вскоре оставил нас, и некоторое время мы стояли там же, обмениваясь ничего не значащими комментариями, пока люди ходили туда-сюда вокруг нас. Оживился он, только когда я заговорил об английском лейбористском правительстве. “Чего я совсем не понимаю, — сказал я, — так это того, что в Англии избрание социалистического правительства не меняет статус короля или королевы”.
Его взгляд был быстрым и забавно-вызывающим. “Конечно, не меняет”, — ответил он.
“Я всегда думал, что социалисты против монархии”.
Он рассмеялся: “В Англии за это замечание вы бы лишились головы”».
На редкость пустой разговор двух величайших умов той эпохи. Как будто ни один из них не сумел в должной мере постичь, на каком уровне они могут общаться. Хотя, возможно, Черчилля поначалу смущала встреча со звездой такой величины.
Их общение этим не ограничилось.
«Спустя пару вечеров он пригласил меня на ужин в свой номер в отеле, — вспоминал Чаплин. — Там было еще двое гостей и его сын Рэндольф, красивый юноша шестнадцати лет, который явно питал страсть к интеллектуальным спорам и был не чужд нетерпимому юношескому критиканству. Я видел, что Уинстон им очень гордится. Вечер был восхитительный; отец и сын много шутили на несущественные темы». Скорее всего, слово «страсть» Чаплин выбрал как эвфемизм для описания неприятной подростковой привычки Рэндольфа беспардонно привлекать к себе внимание в застольных беседах с выдающимися людьми.
«Когда мы были в Лондоне, — продолжает Чаплин, — господин Черчилль пригласил нас с Ральфом (Бартоном, карикатуристом из журнала New Yorker. —
Именно тогда, в Чартвелл-хаусе, Чаплин познакомился со слегка эксцентричным спектром хобби Черчилля — его любовью к кладке кирпича, скачкам и живописи. В какой-то момент внимание Чаплина привлекла картина над камином, что не ускользнуло от острого взгляда Черчилля, который тут же с гордостью сообщил звезде кино, что написал ее сам. Чаплин сказал, что картина замечательная. Черчилль ответил вопиющей неправдой: «Да ничего особенного, просто увидел как-то человека, пишущего пейзаж на юге Франции, и сказал себе: “И я так могу”».
И Уолтер Сикерт, и Эдвин Лютьенс, будь они там, наверняка нашли бы что возразить.
