Знакомьтесь, Черчилль полностью

Вот таким был человек, лежавший на диване Клементины Черчилль в полном облачении. На протяжении 1930-х он постоянно находился в Чартвелл-хаусе. Воскресенья в этом доме стали называть «днем Брендана». Стэнли Болдуин прозвал Брэкена «верным чела Уинстона» (чела — индуистский термин, означающий «ученик»). Однако тут было нечто гораздо большее: они с Черчиллем много и часто спорили на самые разные темы, но всегда без злобы и обид. По словам Гарольда Макмиллана, они постоянно «ссорились, как старая супружеская пара». Ходили даже слухи, что Брэкен был внебрачным сыном Черчилля (на это, в частности, якобы указывали его рыжие волосы). Госпожу Черчилль это сильно выводило из себя, и Черчилль однажды пошутил: «Я бы принял это за лесть, только вот даты не совпадают».

Брэкен отличался безграничной и довольно трогательной верой в Черчилля в тот период его жизни, когда многие избегали его. Возможно, это объяснялось тем, что он воспринимал его как своего рода реинкарнацию идеализируемого им политика XVIII века. Был и еще один объединявший их фактор — страсть к самообучению. Они оба были способны одновременно читать, впитывать и наслаждаться великими трудами и идеями, которые могли найти. «Брендан был чуть ли не большим Черчиллем, чем сам Черчилль, — сказал как-то редактор газеты Колин Кут. — Их альянс, который выковался в начале десяти чернейших лет в карьере Черчилля, стоит считать исключительно данью его характеру. Верным и надежным другом он не был».

Клементина в конце концов избавилась от отвращения к этой эксцентричной личности и стала относиться к облакам сигаретного дыма, которыми Брендан наполнял Чартвелл-хаус, более благосклонно. В этом человеке были теплота и обаяние, которые не могли не понравиться даже закоренелым скептикам. С него мог быть списан образ Рекса Моттрама из романа Ивлина Во «Возвращение в Брайдсхед»[68]. А когда вместе с войной настал его звездный час, Брэкен оказался не менее изобретательным мастером пропаганды, чем Геббельс. С Брэкеном мы еще встретимся в 1944 году, после Дня Д (D-Day): высадки союзных войск в Нормандии.

Его неизменно забавная дружба давала Черчиллю огромную поддержку. «Он был романтиком, изображавшим циника», — писал о нем один из его современников.

[69]

Уинстон Черчилль всегда чувствовал, как к его дверям все ближе подкрадывается хищный волк материальных проблем. Его финансовые неурядицы, естественно, несравнимы с трудностями британских рабочих семей, которым порой нечем было заплатить за аренду. Но и у него случались серьезные финансовые проблемы (однажды он даже подумывал продать свой любимый Чартвелл-хаус). Крах Уолл-стрит и последовавшая за ним Великая депрессия уничтожили многие его инвестиции, и он постоянно нуждался в богатых друзьях, которые могли его выручить. Сам же он старался больше писать: статей, эссе и особенно книг, за которые получал заоблачные авансы. Один из этих замечательных трудов, начатых Черчиллем, когда его сняли с поста в 1929 году, назывался «Мальборо: его жизнь и время»[70]. Для работы над ним был необходим помощник, который копался бы за него в архивах, исследуя первоисточники XVIII века.

«Он не любил, когда в его доме курили вирджинские сигареты или трубку, — вспоминал Морис Эшли, — но когда какой-то очень высокий гость желал закурить трубку, то он не мог не проявить гостеприимство. Коробки турецких или египетских сигарет были повсюду, как и, конечно, коробки с сигарами, обычно “Корона”. Он говорил мне: “Угощайтесь сигарами когда захотите”. Я нечасто так делал, но однажды, когда закурил сигару, она погасла, и я начал в его присутствии заново ее поджигать. Он на удивление твердо сказал мне: “Никогда не поджигайте потухшую сигару, возьмите новую”».

В 1929 году Эшли, тогда убежденный социалист 22 лет от роду, жил в Оксфорде на два исследовательских гранта, работал над докторской диссертацией. Деньги были его вечной и главной проблемой. И вот однажды его друг из Крайст-Черча сказал ему, что слышал, будто Черчилль приступает к жизнеописанию первого герцога Мальборо, и ему нужен помощник-исследователь. Эшли был тогда председателем Трудового клуба Оксфордского университета, и само имя «Уинстон Черчилль» заставляло небеса разверзнуться и загрохотать метафорическим громом: это же был главный злодей Всеобщей стачки 1926 года!

И все же Эшли был в первую очередь историком и только потом политиком, он привык иметь дело с нюансами, а не с карикатурами. После встречи, устроенной при посредничестве профессора Фредерика Линдеманна (о нем мы скоро поговорим подробнее), Эшли устроился к Черчиллю секретарем на неполный день за весьма приличную по тем временам зарплату в три сотни фунтов в год.