Вскоре пришло приглашение явиться в Чартвелл-хаус. Эшли, выходец из весьма солидного среднего класса, к моменту своего первого визита в дом Черчилля был неплохо осведомлен об атмосфере домов класса высшего. Он, например, как сделал бы любой другой представитель его класса, неприязненно отнесся к камердинеру, который распаковал его багаж и приготовил одежду к вечерней трапезе, куда требовалось выйти при полном параде, — хотя, конечно, реального сопротивления оказать не мог. У Эшли были свои, опять же присущие его классу, отношения с алкоголем: он не был готов к смене хереса, шампанского, вин, бренди и портвейна, сопровождавшей ужины. Словом, в тот первый вечер в доме Черчилля Эшли, оказавшись наконец в своей комнате, чувствовал себя ужасно, до неловкости.
На следующий вечер он, определив самый смертоносный для себя вид алкоголя, вежливо отказался от портвейна. Черчилль вместо него предложил немного мадеры. С тех пор при каждом очередном появлении юного гостя в Чартвелл-хаусе Черчилль шутливо, но изысканно преподносил ему бокал этого напитка.
Подобно Джонатану Харкеру, попавшему в замок Дракулы в Трансильвании, Эшли быстро обнаружил, что график Черчилля ненормированный. Утром он завтракал в постели, читал газеты и занимался перепиской при помощи одного из двух секретарей, которые работали у него по вахтовой схеме. Позже он отправлялся на территорию Чартвелл-хауса строить стены из кирпича или выманивать рыбу на поверхность озера (с помощью техники, которая, как мы увидим позже на примере его зятя, могла сбивать людей с толку). В полдень начиналась работа над жизнеописанием Мальборо. Эшли знакомил Черчилля с пачками добытых им документов и записями из множества самых разных источников.
К полудню Черчилль возвращался в сад, к любимому ручному труду. А потом шел в дом, где сразу удалялся наверх, чтобы принять ванну и одеться к ужину.
Эшли заметил, что, несмотря на невероятные объемы и потрясающий диапазон предлагавшихся в доме алкогольных напитков, Черчилль не был таким уж безудержным пьяницей, как гласила легенда. Он пил постоянно, но в основном предпочитал не слишком крепкий алкоголь. В обед употреблял пиво, вечером виски, сильно разбавленный содовой; ну и извечный вездесущий мотив — шампанское во всей его сверкающей невинности.
У мистера и миссис Черчилль был ритуал для позднего вечера после ужина — они играли в нарды. А потом, уже после десяти вечера, рабочий день Черчилля вдруг начинался, что называется, всерьез.
Происходило все в спальне Черчилля (супруга спала в другой комнате), и, кроме Мориса Эшли, там обычно присутствовала его главная секретарша, Вайолет Пирман. Зрелище было поистине гипнотическое: Черчилль шагал по комнате и на ходу диктовал книгу — по части главы за вечер. Это, безусловно, был процесс, основанный на методе проб и ошибок. Молодой историк то и дело сверялся со своими записями и указывал на фактические неточности. На первый взгляд могло показаться, будто Черчилль его замечания игнорирует: ничто не могло прервать лившийся потоком текст. Однако Черчилль учитывал все замечания и в последующие вечера вносил в рукопись необходимые коррективы.
Примерно так же, как юный Джонатан Харкер из романа про Дракулу засиживался до рассвета, слыша волков, Эшли пришлось приспосабливаться к новому графику работы до глубокой ночи. Пирман к этому давно привыкла, и Черчилль всегда следил за тем, чтобы в два часа ночи, когда его красноречие наконец иссякало, секретаршу ждала арендованная машина, которая отвозила ее домой. Но и после того, как Вайолет удалялась из будуара, Эшли приходилось задержаться еще ненадолго, чтобы просмотреть записи и обсудить все зафиксированное за вечер. В своей комнате он обычно оказывался только часам к трем ночи.
Если у Черчилля когда-то и возникали подозрения, что он пустил не только под свою крышу, но и в собственную спальню убежденного социалиста, то он был достаточно вежлив, чтобы держать их при себе. В сущности, Эшли всегда считал его самым тактичным и внимательным из своих работодателей. Отчасти это могло быть данью уважения к академическим успехам Эшли в университете: этот молодой человек олицетворял научную жизнь, которой у Черчилля никогда не было, и Эшли знал, что тот относится к нему со всем почтением. Они часто говорили о том, как тот пропустил университет; Черчилль призвался помощнику, что после Африки у него были мысли пойти учиться, но его пугала необходимость погружаться в латынь. Детский ужас перед спряжениями латинских глаголов никогда его не покидал.
