В 1942 году генерал-лейтенант Бернард Лоу Монтгомери находился уже в песках Северной Африки, готовый сыграть поистине выдающуюся роль в изменении хода войны. Верный своим принципам военачальник был максимально внимателен к своим солдатам: он разговаривал с ними, проводил время, угощал сигаретами. На ближайшие дни была запланирована их атака на немецкие соединения Эрвина Роммеля.
По мере разворачивания конфликта Монтгомери командовал 8-й Британской армией в битве при Эль-Аламейне, прошел с боями через Тунис и Сицилию; оттуда его 21-я группа армий отправилась в Северо-Западную Европу, где ему предстояло столкнуться с огнем полемики и потерпеть героическое фиаско в кампании сентября 1944 года, когда он не смог навести мосты через Рейн. Черчилль неизменно оставался его другом, а вот советники премьер-министра были настроены по отношению к нему глубоко скептически, считая — не без оснований, — что этот человек начисто лишен чувства такта. Генерал Гастингс Исмей однажды сказал о Монтгомери: «Я пришел к выводу, что его любовь к публичности сродни болезни, алкоголизму или наркомании; она так же сводит его с ума». Впрочем, с тактом или без оного, в самом конце жизненного пути Черчилля Монтгомери был рядом с ним. Их связывала верная и глубокая дружба.
Двадцативосьмилетний доктор Р. В. Джонс, чья решительная челюсть и курчавые волосы на удивление напоминали главного персонажа из популярного комикса для мальчишек 1940-х Wizard, был протеже Фредерика Линдеманна. Руководитель отдела научно-технической разведки Министерства авиации Великобритании Джонс занимался разработкой «искривления луча» — технологии для подавления навигационных сигналов люфтваффе, которая в итоге станет истинным триумфом. Со временем он возьмет на себя и еще б
«После нашей первой встречи я, конечно, был вне себя от восторга, ведь меня, совсем молодого человека, заметил сам премьер-министр, — напишет Реджинальд Виктор Джонс годы спустя. — Но было в этом и нечто гораздо большее. Так случалось со мной всякий раз, когда мы встречались с ним в военные годы. Я уходил с этих встреч с ощущением, словно подзарядился от контакта с мощным источником питания. В нем были сила, решительность, юмор, готовность выслушать, задавать вопросы, чтобы изучить предмет досконально и, убедившись, что во всем разобрался, действовать. Он тогда редко говорил комплименты — хотя впоследствии делал их, и очень красиво, — ведь он был воспитан в более суровые времена. В 1940 году вполне достаточным для комплимента был сам факт, что он призывал вас к себе в момент кризиса; и уж если вы сумели выдержать шквал его вопросов, а затем убедили в своей правоте — это было величайшим восторгом».
Один из таких комплиментов прозвучал после войны, когда Джонсу предложили должность профессора в Абердинском университете. Черчилль тогда заметил: «Чтобы спасти нас от катастрофы, этот человек сделал больше, чем многие другие, сверкающие теперь побрякушками». Джонс, с его специфическим чувством юмора, верил в Черчилля с самого начала.
Когда в 1936 году его перевели из Оксфордского университета на секретную военную работу в Министерстве авиации, он наладил тесные контакты с людьми из легендарного шифровального подразделения Блетчли-парк, используя в работе их разведданные о немецкой авиации. Одна из его поистине революционных идей получила название «Окно» (британские бомбардировщики должны были хаотично сбрасывать полосы металла, чтобы сбить с толку радары противника), и в итоге эта технология была с большим успехом взята на вооружение.
Джонс, теперь профессор Абердинского университета, с особым удовольствием вспоминал, как горд был, когда в июне 1940 года впервые встретился в Кабинете министров с самим Уинстоном Черчиллем. В своей речи при назначении на должность Джонс сказал следующее:
